— Да недалечко здесь, — уклончиво проворковала Катерина, выбравшись из тулупа, — добегу!
Расплатиться хватило ей тех денег, что из дому брала с собою в дорогу, — не показала самоедовских «катеринок». Ямщик, принимая деньги, поглядел на Катерину подозрительно и, садясь на ее место в кошеву, недовольно молвил:
— Ну, гляди, пташечка, не ла́пнула бы кошечка! А мне все одно на постоялый двор гнать. Може, утром обратно кого подхвачу… Н-но, милые! — И он с места пустил коней рысью.
Оставшись посреди ночной дороги, Катерина враз ощутила не сиюминутное свое одиночество, а круглое сиротство в неуютном холодном мире. Только вон те непрочные стены бабкиной избушки пока еще уберегают ее от погибели. Мимо ворот прошла она к окошку и стала стучать в перекрестие рамы осторожно, чтобы не испугать домовницу.
— Катя! — глухо прозвучало за двойной рамой, и вскоре хлопнули дверь.
— Ты, что ль, Катя? — услышала она за воротами родной голос Ефимьи. — Одна?
— Я, баушка, я! — обрадовалась Катерина. — Одна. С кем же мне быть!
Вскочив во двор, обняла она Ефимью и сразу вопросами закидала:
— Чего же ты долго так ездила-то?.. Как там Пахомушка твой? Приехала-то когда же?
Не торопилась отвечать Ефимья. В нательной рубахе — как и во двор выходила — остановилась у стола, спросила:
— Озябла, небось, ты, милушка, и оголодала с дороги-то?
— Нет, баушка, не озябла и есть не хочу.
— Ноне прибыла я домой, — присаживаясь к столу, и тяжело вздохнув, продолжала Ефимья. — А Пахомушка, все это время помирал на моих глазах. Как свечка тонкая таял, сердешный… Ждала, ждала я, да вот и дождалась его смертушки… Сама и похоронила.
Говорила Ефимья с трудом, но слез не было. Видно, все она их вылила там, возле сына, в долгие дни прощания. А Катерина, раздевшись и присев на свою кровать, глядела на муки бабкины и заливалась горючими. И не одно Ефимьино горе рвало ее истосковавшееся сердце — своего хватало через край.
Вдруг замолчала бабка на полуслове. Торопливо перекрестив рот, проворно вскочила на лавку и потянулась темной жилистой рукой к божнице, говоря:
— Чего ж я мелю-то, дура старая, — все про свое да про свое! Письмы тебе ведь пришли. Два!
Обожгло, насквозь прострелило Катю это известие. Ни от кого никаких писем ей не должно быть… От Васи только — хоть от живого, хоть с того света! Схватила она их дрожащими руками, мельком взглянула на почерк, прижала к груди и окаменела, стояла до тех пор, пока Ефимья не напомнила ей, что письма-то почитать бы надо.
Стремясь продлить наслаждение предстоящим чтением, она стала разбираться, какое же из писем отправлено раньше. С того и начала. Буквы двоились и множились, расплывались в залитых слезами глазах. Слов она не произносила вслух, едва улавливая смысл написанного. Глядя на нее, не выдержала Ефимья, спросила:
— Ну дак чего ж он прописывает-то?
— В лазарете опять лежит, — всхлипывая, ответила Катерина, раскрывая второе письмо. — В плечо раненый…
— А отчего не писал столь время? Его ведь уж в упокойниках числили все — это как?
— В гостях у поляков зачем-то были они с Гришей Шлыковым… За линией фронта…
— Славно, знать, приветили их те поляки, коли чуть не цельный год провели тама, — ворчала Ефимья, наблюдая, как все ярче светлело разгоревшееся Катино лицо — от жара высыхают на нем слезы, а листок в руке трепещется, как живой. — Нет, не так тут чегой-та. На войне по гостям не ездиют, да еще за линию фронта… Это ведь господам — и то, небось, недозволено, а тут солдат отпустили…
— Баушка, баушка! — закричала Катя и бросилась ее целовать. — Вася в отпуск приедет! Вот как поправится, так и приедет… Сам генерал посулил ему отпуск и крестом Георгиевским наградил!
— Ишь ты как! — удивилась Ефимья и тут же сникшим голосом добавила: — Неравно́ господь награждает рабов своих: кому серебряный крест, кому деревянный, а кому и никакого не достается… Видала я в Самаре, как лазаретных-то в общую ямину складывают… — Она перекрестилась и зашептала молитву.
— При-едет! При-едет! — твердила Катя, бегая по избе с прижатыми к груди письмами. — Молиться стану, чтобы скорейши залечились его раны… Да я бы и сама к ему поехала, коли б знала, как туда ехать!
— На какие ж достатки в этакую даль кинуться! — с укоризною возразила Ефимья. — Да и разъехаться в дороге можно… Вот встренуть бы его получше, и то не знаю, где чего взять.
— Найдем, баушка, найдем! — вырвалось у Кати, и она чуть-чуть не проговорилась о своих «капиталах», понимая, что тогда пришлось бы сознаться и в том, как она их добыла. — Найдем, повторила негромко. — Сама весь город на сто разов обегу, разыщу заказов и вязать круглыми сутками стану.