Глухое бурлящее фырканье снова слышится впереди, и сквозь туман можно различить, что там засело несколько особей. Если продолжать держаться единственной тропы, столкновение с ними неизбежно. И тут уже встает дилемма, продолжать ли сражаться топором, этим увесистым грубым инструментом. Годы и годы мне не хватало ощущения элегантного оружия в моей руке, и почувствовал я эту тоску лишь теперь, когда снова взялся за световой меч. Но я удерживаю себя от этого соблазна, заметив, что на стволе, за которым я стою, несколько выше моей головы сидит крупное насекомое, похожее на огромную безголовую черно-серую моль. На соседних деревьях тоже можно различить таких насекомых, несмотря на то, что окрас делает их почти незаметными на фоне коры. Скорее всего, это некий подвид тех кровососов, что были в подземке, и лучше их не тревожить. Я продолжаю пробираться вперед неспешно, скрываясь за стволами, подбираясь к обезьяноподобным монстрам как можно ближе и выбирая идеальный момент для удара, чтобы прикончить очередную тварь одним махом, не растрачивая силы. Порой приходится расчищать себе путь тем же топором, а после снова им сражаться. Но когда труднопроходимый участок остается позади, лес затихает.
Я следую тропой далее, и заросли снова редеют, пока среди них из тумана не выступает одинокое небольшое здание. Когда я подхожу к нему, неожиданно где-то в стороне шуршит опавшая хвоя, будто кто-то пробежал рядом. И мне даже кажется, что в дымке я различил спину убегающего человека в темно-синей одежде. Но я не могу быть уверенным в том, что именно увидел, потому осмотр постройки остается приоритетной задачей. На грязном фасаде сидит несколько кровососущих крылатых насекомых, мне приходится сбросить и задавить их, чтобы открыть дверь. В здании темно, сырой воздух наполнен едким химическим запахом. Чей бы это ни был дом, он находится в запустении — по углам помещения и на всех предметах пыль и паутина, стены покрыты пятнами черной плесени. Я быстро пересекаю мрачную прихожую и, собравшись зайти в следующую комнату, еще более темную и узкую, служащую, по всей видимости, кладовой или подсобкой, вижу в проходе длинные толстые ростки красного оттенка с раздутыми утолщениями на концах. Напоминает бесцветную плесень, выросшую в ржавых вагонах метро. И это растение так же выбрасывает в воздух клубы спор, когда я уничтожаю ростки топором. Красные споры оседают на пол, и я прохожу в узкую комнату, которая оказывается складом картин. Я вытаскиваю на свет, слабо льющийся через дверной проем, первое попавшееся полотно, и вижу знакомый до боли «Дворец Съездов», только по холсту хаотично размазана черная краска. Что ж, хуже это безвкусное полотно все равно не стало бы, в таких практически штампуемых изображениях дворца нет никакой ценности. Но следом я извлекаю из пыльной стопки прекрасный «Океанский пейзаж», непоправимо испорченный таким же актом вандализма. Так неужели дальше я увижу… Я не хочу видеть больше ничего, но руки сами тянутся к полотнам, и нехорошие ожидания сбываются. Портреты. Но поверх лиц людей на всех картинах нетвердой рукой нарисованы черные пирамиды. Это зрелище повергает в уныние с отголосками тревоги. И голова снова болит так, что я чувствую себя избитым и отравленным, пребывающим на грани смерти. Но, может, виной моему паршивому самочувствию просто царящий здесь всюду резкий запах.