— Тьфу, ты! И здесь неймодианец… — с долей отвращения произносит Дуку, взглянув на мою находку. — Никчемная раса. Напыщенные, жадные, гордые собой, они уверены, что имеют власть, а по факту… жалкие. Пустые. Глупые. Все могут использовать их, как хотят… У тебя нет никаких воспоминаний, связанных с ними?
— Нет, я никогда их не встречал, — если, конечно, не считать труп на заборе, но эту мысль я уже не озвучиваю, продолжая осмотр помещения.
На столах разложены притрушенные пылью карты для сабакка. Над дальними столами висит старый поблекший плакат. Подойдя к стене, я вижу, что на нем изображена целующаяся пара. Но почему сперва мне показалось, что это Дарт Бейн целует мою мать?
В моих мыслях что-то шевелится, словно проснувшийся зверь скребет когтями стену, пытаясь выбраться. Я что-то припоминаю. Я знаю это место. Здесь было что-то еще. Я подхожу к старому музыкальному автомату, который нет надежды включить, но все же касаюсь пальцами панели управления и, к своему удивлению, слышу скрипучую старую запись:
Я точно слышал эту мелодию раньше! И видел потухшую вывеску на стене за барной стойкой. Она гласила то же самое?
— «Пьяная сторона», — читаю я нетвердым от неясного волнения голосом. — Ирония?
— Нет, кантина действительно носит это название уже тысячу лет, — сообщает Дуку. — Ты вспоминаешь?
Он указывает пальцем в конец барной стойки, где под стенкой стоит старинная бутылка вина.
— Я не всегда не пил — прежде я ценил хорошие вина, — добавляет граф, словно хочет подтолкнуть меня к некому осознанию. И почему мне вновь кажется, что это укор мне за мою слабость?
— Я не хочу говорить о спиртном! — восклицаю я, раздраженно толкнув бутылку рукой.
Темное зеленоватое стекло разбивается о пол, покрыв его бордовыми брызгами. Какой-то предмет поблескивает среди осколков в луже красного вина. Подойдя и присев на корточки, я вижу небольшую черную пирамидку, на треугольном основании которой выгравирована мелкая золотая надпись: «Настоящее». Теперь я вспомнил, но не далекое прошлое, а слова, появившиеся на корпусе ситхского звездолета.
— Это действительно голокрон, — осознаю я. — Кто-то разделил его.
— Кто же? — хмыкнув, бросает граф.
Иногда мне кажется, что он надо мной откровенно смеется. Как будто я пацан, не понимающий каких-то элементарных вещей. В другие моменты мне кажется, что Дуку играет заодно с Коррибаном. Некий его дипломатический представитель, возможно, самопровозглашенный. Почему именно мне оказана честь быть на этой планете в такой компании?
— Какого черта ты всегда говоришь долбаными загадками? — потеряв остатки самообладания, огрызаюсь я.
— Берегу твою гордость, — отвечает граф Серенно. — Ты вообще надеялся справиться сам, если ты не забыл еще и это.
Я в бешенстве. А он, похоже, в мыслях празднует свою победу. Верно, он умеет ударить в больное место не хуже, чем Коррибан.
— Ты не сможешь признаться, что тебе нужна помощь, — продолжает Дуку с той же твердой уверенностью в голосе. — Не удивительно. Так что это только лишь моя личная заинтересованность скорее разобраться в происходящем. Бутылки хранились в подвале. Ты спускался туда за ними.
— Нужно проверить, что еще есть там сейчас, — несколько успокоившись, заканчиваю я фразу за него.
Признаваться в необходимости помощи — расписываться в своей слабости. Это непозволительно для ситха. И если мне известно, что из-за боли свежей душевной раны я не вполне способен проявлять рассудительность, знать об этом должен только я. Пора взять себя в руки!
Спуск в подвал завален всяким металлическим хламом. Расчищая себе проход, я пытаюсь понять, как ржавые запчасти различной техники могли оказаться в кантине. Не думаю, что здесь кто-то приторговывал таким старьем. Что-то шумит внизу — кажется, там работает какой-то механизм, но это не значит, что ничто живое или полуживое не могло притаиться там. Отворив дверь подвального помещения, я застываю как вкопанный на пороге. Шум оказывается ритмичным хлопаньем крыльев тойдарианца. Хорошо знакомого мне грязного тойдарианца. Проходимец Уотто, каким-то образом оказавшийся здесь, разместил в подвале свою лавку. Правда, все, что он мог продавать, имеет ныне совершенно нетоварный вид — проржавевшие механизмы и инструменты валяются среди сырой пыли, некоторые из них завернуты в пленку, но и это не помогло их сохранить.