Все дроны в лесу стержней застыли в своих неестественных позах. Все стержни разом остыли до синевы, погасли, превратившись в мертвые, черные столбы.
Хейл инстинктивно схватился за бластер. Ребекка замерла, затаив дыхание, ее рука непроизвольно потянулась к медицинскому сканеру, чтобы проверить, не отказали ли датчики жизни.
Из тени между двумя ближайшими стержнями, с тихим скрежетом, выполз… комок. Бесформенный сгусток чего-то, собранный из обрезков проводов, сломанных шестеренок, кусков оплавленного пластика и стекла, обрывков золотой фольги — настоящий мусор, сваленный в кучу и едва копошащийся. Он подкатился к ним, неестественно перекатываясь, скребя по полу своими острыми краями, и остановился в метре от Ребекки. Из его центра, с противным скрипом, выдвинулся тонкий, дрожащий кристаллический щуп.
И он заговорил. Но не звуками. Прямо в их мозг, минуя уши, ударил шквал сырых, нефильтрованных образов, эмоций и ощущений, сбивающий с ног, выворачивающий душу наизнанку.
«Вспышка ослепительного света. Лицо существа с слишком большими, полными слез глазами, смотрящее на закат. Последний теплый вздох, вырывающийся из легких. Леденящий холод металла, заменившего кожу. Боль невыразимой потери, разрывающая сознание на части. Бесконечная, всепоглощающая тоска по теплу солнца на коже, которого больше не чувствуется. Тысячелетия бессмысленных вычислений, чтобы заполнить пустоту, заглушить эту боль. Сны о зеленой траве, которой больше нет. Создание этих идеальных геометрических садов в тщетной, безумной попытке вспомнить, как выглядели и пахли настоящие, живые цветы. Одиночество. Одиночество длиною в вечность».
Это был не контакт. Это была агония. Немой, отчаянный крик миллиардов душ, запертых в этой металлической тюрьме навеки, крик, который стал фоном, который стал их миром.
Щуп дрогнул, надломился и отвалился со звонким стуком. Сам комок разобрался на части, рассыпался, превратившись в обычную, мертвую кучу хлама.
И снова, с оглушительным, всесокрушающим ревом, заработал ритм планеты. Дроны рванулись по своим делам, стержни раскалились докрасна, световые реки потекли с прежней интенсивностью. Все вернулось на круги своя. Словно ничего и не было.
Подъем на поверхность проходил в задумчивом молчании. Каждый переваривал увиденное по-своему. Величие планетарного разума было одновременно вдохновляющим и подавляющим. Они стали свидетелями следующего этапа эволюции сознания, но этот этап оказался настолько далек от человеческого понимания, что контакт в привычном смысле был невозможен.
— Что мы расскажем об этом, когда вернемся домой? — спросила Ребекка, когда они вышли на поверхность.
— Правду, — ответил Хейл. — Мы встретились с цивилизацией, которая превзошла биологические ограничения, но при этом не утратила способности к творчеству и красоте.
— И что они одиноки, — добавил Дэн. — Так же одиноки, как и мы.
Затем они молча, не глядя друг на друга, побрели назад, к шаттлу. Никто не посмотрел на показания сканеров. Никто не произнес ни слова. Ужас, боль и горечь откровения были выжжены прямо в их нейронных путях, в самих их душах. Они поняли все. Это не был уход в сон. Это было бегство. Бегство от невыносимой боли бытия, от экзистенциального ужаса смерти и потерь. Их цивилизация не эволюционировала. Она законсервировала свою собственную трагедию в вечном, самовоспроизводящемся механизме, заменив боль — порядком, любовь — геометрией, жизнь — данными. Они не видят сны.
Они кричат. И их крик стал фундаментом их реальности.
Ребекка шла последней, время от времени оборачиваясь назад. Ей казалось, что кто-то следит за их уходом. Не враждебно, но с интересом. Как взрослый может наблюдать за играющими детьми — с легкой грустью о собственном детстве и пониманием того, что между ним и детьми лежит пропасть, которую не перейти.
У самого шаттла произошло то, что изменило все их представления о контакте с планетарным разумом.
Ребекка действительно почувствовала на себе чужой взгляд. Она резко обернулась и увидела… ничего. Обычный пейзаж планеты-компьютера. Роботы, занятые своими делами. Кристаллические структуры, играющие светом.
Но в этот момент в ее шлеме раздалось нечто невероятное.
Это не был звук в привычном понимании. Скорее — прямое воздействие на сознание. Сложное многослойное понятие, которое ее мозг с трудом интерпретировал как смесь приветствия, понимания и прощания.
«Мы знаем, кто вы», — казалось, говорил этот мысленный голос. «Мы помним, какими были когда-то. Вы еще не готовы к тому пути, который выбрали мы. Но когда-нибудь, возможно, мы встретимся снова».