Капитан кисло улыбнулся, и эта улыбка была полна горечи политических интриг и бюрократических решений, которые принимались в кабинетах на Земле людьми, никогда не видевшими звездного неба без атмосферной дымки.
— Политика, кадет. Проксима Центавра была зарезервирована за европейскими миссиями. Наш мандат покрывал более отдаленные системы.
— Ну и где теперь эти европейские миссии? — буркнул Сэм, не поднимая глаз от своей консоли.
Хейл не ответил, но каждый на мостике знал ответ. За пять лет их путешествия с Земли не пришло ни одного сообщения о других экспедициях. Радиомолчание родной планеты было оглушительным и тревожным. Либо технологии связи были хуже, чем ожидалось, либо… либо «Шепот» был единственным кораблем человечества в глубоком космосе. Мысль, от которой становилось не по себе — восемь человек как единственные представители земной цивилизации среди звезд.
Ребекка, которая все это время молчала, изучая данные на своем планшете, вдруг подняла голову. Врач имела привычку накручивать прядь светлых волос на палец, когда глубоко задумывалась — и сейчас этот локон был перекручен в тугую спираль.
— Дэн, можешь воспроизвести эти сигналы в звуковом диапазоне? Иногда паттерны лучше распознаются на слух.
— Уже пробовал. Получается что-то вроде… — он нажал несколько клавиш, и мостик наполнился странным, почти музыкальным гулом.
Звук был непохож ни на что из того, что им приходилось слышать раньше. Низкие частоты переплетались с высокими, создавая нечто, что было одновременно хаотичным и упорядоченным. В этих звуках чудились отголоски земной музыки — то мелодия оркестра, то шум океанских волн, то детский смех. Но все это было не воспоминанием звуков, а чем-то более глубоким — прямым воздействием на эмоциональные центры мозга.
Эффект был мгновенным и неожиданным.
Итан вздрогнул, словно его ударило током, и его лицо побледнело до пепельного оттенка. Руки у него тряслись, а глаза наполнились слезами, которые он пытался сдержать.
— Я… я слышу пианино. Как это возможно?
Кэм резко обернулась к нему, и в ее движении была вся напряженность натренированного бойца, почуявшего опасность.
— Что ты имеешь в виду?
— Я слышу пианино, — повторил кадет, его голос дрожал как струна. — «Лунную сонату» Бетховена. Именно так играла моя мама, когда мне было восемь лет. Точно так же — с той же паузой перед третьей частью, с тем же прикосновением к клавишам.
В его голосе звучала не просто ностальгия, а что-то более глубокое — болезненная тоска по утраченному времени, по теплу материнских рук, по безопасности детства. Воспоминание было настолько ярким, что он почти чувствовал запах старого рояля в их доме на Европе, видел пыльные лучи солнца, проникающие через окно музыкальной комнаты.
Ребекка встала со своего места, ее профессиональный интерес был очевиден. Она наблюдала за реакцией кадета с той пристальностью, которая появляется у врачей, когда они сталкиваются с чем-то необъяснимым, но потенциально важным.
— Кэм, а ты что слышишь?
Старпом нахмурилась, прислушиваясь к гулу. Ее обычно уверенное лицо выражало растерянность — эмоцию, которую она редко позволяла себе демонстрировать.
— Дождь, — сказала она наконец, и в ее голосе прозвучало удивление. — Дождь по крыше казармы на Марсе. Первый дождь, который я услышала после возвращения из пустыни Долины Маринера.
Она замолчала, словно пытаясь понять, откуда взялось это воспоминание. Марс — планета, где дождей не было уже миллиарды лет. Но в ее памяти этот звук был абсолютно реальным — стук капель по металлической крыше, запах озона в воздухе, ощущение прохлады после месяцев в раскаленной пустыне.
— Я думала, что забыла этот звук, но…
Она не закончила фразу, но все поняли. Воспоминание было не просто ярким — оно было физически ощутимым, словно время повернулось вспять и она снова была молодым лейтенантом, стоящей под невозможным марсианским дождем.
Ли Вэй, который обычно в такие моменты шутил, разряжая обстановку остроумными замечаниями, сидел неподвижно. Его лицо, обычно оживленное и веселое, было серьезным — выражение, которое так редко появлялось на нем, что сразу привлекло внимание.
— Я чувствую запах, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни капли привычной иронии. — Жасмин в саду моей бабушки в Гуанчжоу. Она умерла, когда мне было двенадцать, но я помню, как мы сидели под тем деревом и она рассказывала мне истории о драконах.