— Энергии у нас достаточно, — сказал Сэм, хотя в его голосе слышались нотки профессионального беспокойства. — Но варп-переходы всегда риск. А если учесть эти аномальные сигналы…
— Риск есть всегда, — ответил капитан, и в его голосе прозвучала та уверенность, которая делает из людей лидеров. — Но иногда больший риск — в бездействии.
Он обернулся к экипажу, окидывая взглядом каждое лицо — усталое лицо Дэна с глазами, горящими от научного азарта; напряженное лицо Кэм, готовой к любым приказам; задумчивое лицо Ребекки, уже анализирующей психологические аспекты предстоящего; молодое лицо Итана, полное страха и предвкушения; скептическое лицо Сэма, скрывающее внутреннее волнение; мудрое лицо Ли Вэя, излучающее спокойную готовность принять то, что принесет судьба.
— Голосуем. Все за изменение курса на Проксиму Центавра?
Руки поднялись одна за другой — сначала Дэна, потом Ребекки, затем Итана. Ли Вэй поднял руку с философской улыбкой. Кэм подняла свою быстро и решительно. Даже Сэм, несмотря на свои опасения, в конце концов проголосовал «за».
— Единогласно, — констатировал Хейл, и в его голосе прозвучало удовлетворение. Решения, принятые всем экипажем, всегда были самыми правильными.
— Сидни, заложи курс. Кэм, подготовь варп-двигатель. Дэн, продолжай мониторить эти сигналы — любые изменения докладывай немедленно.
Корабль начал медленно поворачиваться, его массивный корпус разворачивался с механической точностью. В иллюминаторах звезды смещались, словно сама Вселенная перестраивалась под их решение. Красноватый диск Проксимы Центавра, невидимый невооруженным глазом, становился их новой судьбой.
Через час «Шепот» был готов к варп-переходу. Экипаж разошелся по своим постам, но странное ощущение, которое они испытали, слушая сигналы, никого не покидало. Это было похоже на предчувствие — не страх, а скорее предвкушение встречи с чем-то важным.
В своей каюте Итан лежал на узкой койке, глядя в низкий металлический потолок. Стены каюты были обшиты мягким полимерным материалом серого цвета — практично, но безлико. Единственным ярким пятном был небольшой экран с видом звездного неба — иллюзия иллюминатора, которая помогала не сойти с ума в замкнутом пространстве.
Звуки пианино все еще отзывались в его памяти — не как воспоминание, а как живая реальность. Он почти чувствовал прохладу клавиш под пальцами матери, слышал ее тихое дыхание во время игры. Мама умерла три года назад от редкой формы рака, которую не смогли вылечить даже передовые технологии XXII века. Но сейчас он мог поклясться, что она сидит рядом с ним в этой тесной каюте, и ее пальцы скользят по невидимым клавишам.
В каюте напротив Кэм стояла у настоящего иллюминатора, наблюдая за звездами. Ее каюта была спартански обустроена — несколько фотографий в рамках, стопка технических журналов, небольшая коллекция минералов с разных планет. Запах дождя на Марсе был таким реальным, что она почти ожидала увидеть капли на стекле иллюминатора.
Марс — красная пустыня, где она провела два года в составе геологической экспедиции, ища признаки древней жизни в высохших руслах рек. Планета, где не было дождей уже миллиарды лет. И все же этот запах, это ощущение свежести после долгой засухи были абсолютно реальными. Более реальными, чем стены корабля, чем холодный свет звезд за иллюминатором.
В каюте инженера Сэм разбирал и собирал небольшой гравитационный регулятор — одно из тех бесконечных технических заданий, которые помогали ему думать. Его руки двигались автоматически, с точностью хирурга, который провел тысячи операций. Детали ложились в его ладони как живые существа, каждая знакомая до мелочей.
Он не хотел признаваться остальным, но и он что-то почувствовал во время воспроизведения сигналов. Не звук и не запах, а прикосновение. Маленькую теплую руку своей дочери Элли в своей большой ладони, когда они гуляли по искусственным паркам на Европе. Дочери, которая была тогда семилетней девочкой с косичками и бесконечными вопросами о том, как устроен мир.
Сейчас Элли было уже двадцать восемь, она сама стала матерью, пока он летал между звездами. Времени, потерянного из-за релятивистских эффектов и долгих перелетов, было не вернуть. Но в тот момент на мостике он снова почувствовал ее детскую руку в своей — доверчивую, теплую, ищущую защиты.
В медицинском отсеке Ребекка просматривала записи психологических профилей экипажа, пытаясь найти связь между тем, что каждый из них испытал, и их личными историями. Ее рабочее место было организовано с немецкой педантичностью — каждый инструмент на своем месте, каждый файл аккуратно подписан и каталогизирован.