«Дешевая парфюмерия из супермаркета». Это был аромат Лоры. Простой цветочный аромат, который она покупала в обычном магазине, потому что на дорогие не было денег — особенно после того, как Люк убедил ее уйти с фриланса, чтобы она полностью посвятила себя Шону и дому. Он сам настоял на этом. «Я буду обеспечивать. Ты будешь заботиться о семье». И теперь этот «дешевый» запах стоял между ним и его будущим.
Он вспыхнул от обиды и страха — одновременно. Краска залила щеки, и он почувствовал, как они горят. Он ненавидел этот момент — момент, когда оказывался на грани разоблачения и не мог ничего сделать.
— Анжела, я…
— Закрой, пожалуйста, дверь, — перебила она, возвращаясь к дивану и снова беря в руки планшет. Жест был окончательным — она отгородилась от него экраном, как щитом. — И вернись, когда полностью успокоишься и избавишься от этого… домашнего аромата. Наше обсуждение откладывается до послеобеденного времени. У меня сейчас звонок с отцом.
«Домашний аромат». Она могла бы сказать «дешевый». Могла бы сказать «вульгарный». Она выбрала «домашний» — слово, которое в ее устах звучало как приговор. Что может быть хуже для женщины, которая построила свою жизнь на бегстве из дома, из тени отца, из холодных стен особняка, где вместо тепла были только квадратные метры?
Это было унизительное увольнение. Холодное, без эмоций, без шанса на апелляцию. Отец. Она всегда вставляла это в разговор, когда хотела поставить его на место. Напомнить, кто здесь настоящая власть. Кто дал ему шанс, выдернув из пула перспективных менеджеров и приблизив к себе. Не только профессионально. Но и — она не уставала это подчеркивать — лично. «Я рискую своей репутацией из-за тебя, Люк. Моя семья не поймет. Отец не поймет. Так что не подводи меня».
Люк кивнул, слова застряли у него в горле комком ваты. Он развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой тяжелую дверь — но не потому, что хотел быть вежливым, а потому, что боялся, что если хлопнет, то не сможет остановиться и все разрушится окончательно.
В коридоре он прислонился к стене, закрыв глаза. Холодная штукатурка обожгла затылок через тонкую ткань рубашки. Он стоял так, чувствуя, как бьется сердце где-то в ушах, как пульсирует кровь в висках.
Не Лора с ее глупыми, наивными, любящими глазами. Не Шон с его требовательным плачем. Не дождь, не коляска, не синее платье. Именно этот кабинет, этот холодный взгляд и запах дорогого кофе смешивались в его голове в клубок панического гнева. Он ненавидел себя за эту слабость, за этот страх — животный, подлый страх потерять то, чего еще не имел по-настоящему. Но больше всего он ненавидел в этот момент Лору.
За то, что она появилась. За то, что своим существованием, своим простым, человеческим желанием «навестить» поставила под удар все, что он так старательно выстраивал здесь — свой успешный, свободный от обязательств образ, свой роман с боссом, свое будущее. За то, что она напомнила ему о существовании другой жизни — той, от которой он так старательно открещивался каждое утро, надевая дорогой костюм и выходя из их общей квартиры.
Он выпрямился, сглатывая ком унижения, который царапал горло изнутри. Галстук снова съехал набок. Он поправил его дрожащими пальцами. Ему нужно было вернуться в свой скромный кабинет этажом ниже — маленькую, но светлую комнату с видом на противоположное здание, где не было ни мягких ковров, ни искусственных каминов, ни Анжелы. Проветриться. Умыться холодной водой. Снять рубашку, пропитанную запахом дождя и детства, и надеть запасную, которая висела в шкафу на всякий случай. И придумать, как загладить эту оплошность перед Анжелой. Какие слова сказать, какую стратегию выбрать.
Ценой чего угодно. Он был готов заплатить любую цену.
А за дверью кабинета Анжела, отложив планшет, подошла к окну. Она смотрела вниз, на крошечные фигурки в сквере — серые, мокрые, суетливые. Люди спешили, прятались под зонтами, натыкались друг на друга. Сверху, с двадцатого этажа, они казались муравьями. А она была богом этого муравейника.
Ее лицо было задумчивым — не обеспокоенным, а скорее холодно-сосредоточенным, как у шахматиста, который просчитывает партию на десять ходов вперед. «Мамаша с коляской»… и Люк, пахнущий детской присыпкой и дешевыми цветами. Слишком большое совпадение. Слишком много «колик» для одного утра. Она не была дурой. Она была Анжелой Грант.
Она нахмурилась, проводя пальцем по прохладному стеклу, оставляя на нем едва заметный след. Ей не нравились загадки. Особенно те, что могли угрожать тщательно отлаженному механизму ее жизни и карьеры. У нее был план — пятилетний, детальный, утвержденный ею самой. В этом плане Люк Моррисон занимал конкретное место: перспективный протеже, удобный любовник (без обязательств, без будущего, без попыток залезть в ее бумажник или сердце), временный, но полезный инструмент. Если у него были «скрытые обстоятельства» — жена, ребенок, долги, — это меняло правила игры.