«Для меня», — мысленно поправил он себя. Он быстро переоделся, завязал галстук перед зеркалом в прихожей, не замечая своего отражения в глазах Лоры, которое было красноречивее любых слов. Он был для нее теперь как актер, меняющий костюм для следующей сцены в чужой пьесе.
— Ладно, — выдохнула она одно-единственное слово. В нем была капитуляция. И понимание. Бесполезное, горькое понимание.
Он кивнул, уже у двери, похлопал себя по карманам, проверяя ключи, кошелек, телефон.
— Не жди. Выспись.
И вышел. Не поцеловал на прощание. Не потрепал Шона по голове. Дверь закрылась с мягким щелчком, который в тишине квартиры прозвучал как выстрел.
Лора медленно опустилась на пол в прихожей, прижимая к себе сына. Глаза ее были сухими и огромными. Она чувствовала, как внутри что-то окончательно рвется. Это было не просто разочарование. Это была констатация факта. Он ушел. Не на встречу. Из их жизни. Он просто физически еще иногда возвращался в эту квартиру.
Люк сел в машину, завел мотор и первым делом достал коробочку с одеколоном. Резкий, пряно-древесный аромат заполнил салон, вытесняя даже призрачный запах детской присыпки. Он распылил его на шею, на запястья, будто смывая с себя прошлое. Потом выехал в сторону офиса, к сияющей башне «Атлас Консалтинг».
Анжела вышла ровно в семь сорок пять. Она была в облегающем платье темно-бордового цвета, с коротким жакетом, ее волосы были убраны в безупречную гладкую шишку. Она выглядела дорого, недоступно и безупречно. Люк вышел ей навстречу, держа в руках изящный букет калл – не розы, слишком банально, а именно каллы, символизм которых (восхищение, уважение) должен был ей польстить.
— Ты выглядишь потрясающе, — сказал он, вручая цветы. Его голос звучал иначе, чем дома – низко, уверенно, с подобострастным восхищением.
— Неплохо и ты, — оценивающе скользнув по нему взглядом, сказала Анжела, принимая букет как должное. — Поехали.
«Бистро Версаль» встретило их тихим гулом респектабельной публики, светом свечей и томными звуками джаза. Столик у окна действительно был лучшим. Люк был идеален: остроумен, внимателен, улавливал каждую ее мысль, поддакивал, мягко спорил, демонстрируя свой ум. Он говорил о современном искусстве (которое изучил по статьям в интернете неделю назад), о последних трендах в виноделии, о сложности управления большими активами. Анжела слушала, изредка вставляя замечания, которые были всегда на два порядка глубже его собственных. Она была умна, проницательна и обладала той холодной, аналитической харизмой, которая происходила из абсолютной уверенности в своем праве на всё. И он… он ловил себя на мысли, что действительно восхищен ею. Ее умом, ее статусом, той жизнью, которую она олицетворяла. Это не была любовь, какой он когда-то чувствовал к Лоре – жгучей, всепоглощающей, немного безумной. Это было желание принадлежать к этому миру. Быть его частью. А она была пропуском.
Под конец ужина, когда бутылка бургундского была почти пуста, а в воздухе витала иллюзия близости, он положил свою руку поверх ее тонких, холодных пальцев.
— Анжела, я… я не знаю, как это сказать. Но эти месяцы работы с тобой, эти вечера… Ты невероятная. Я влюблен в тебя. По-настоящему. И я хочу… я хочу попробовать быть с тобой. Не только в офисе.
Он сказал это, глядя ей прямо в глаза, и сам почти поверил в это. Потому что очень хотел, чтобы это было правдой.
Анжела не отняла руку. Ее губы тронула та самая, едва заметная, победоносная улыбка. Она получила то, что хотела. Полный контроль и полное подчинение.
— Я знала, что ты умный мальчик, Люк, — сказала она тихо. — Но ты еще и смелый. Мне это нравится.
Он не стал снимать номер. Он взял люкс. Самый дорогой, с панорамным видом на ночной город. Вид, который так контрастировал с видом из окна их квартиры на забор и мусорные баки. Перед тем как войти в номер, он на секунду заколебался, а затем выключил телефон. Экран погас. Все связи с той, другой жизнью, были оборваны. «От греха подальше», — подумал он, но грех был не в возможном звонке, а в нем самом. И он прятался от него в этой роскошной комнате с женщиной, которая была его начальницей, его билетом в другой мир и его окончательным приговором.
Лора уснула на диване, в гостиной, под мерцание экрана телевизора, где шла какая-то немая реклама. На полу рядом стояла люлька, в которой посапывал Шон. На ее телефоне, лежавшем на груди, горел экран. Неотвеченные сообщения:
«Люк, все в порядке?» (22:47)
«Шону сегодня первый раз удалось перевернуться на животик самому. Жаль, ты не видел.» (23:15)
«Позвони, когда освободишься. Хоть ночью.» (00:31)