Последнее сообщение так и осталось без ответа, одиноким огоньком в темноте, пока экран телефона не погас сам, разрядившись. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую только ровным дыханием ребенка и тихим, прерывистым вздохом спящей женщины, которой в ту ночь снились серые, спокойные глаза незнакомца на фоне бегущей спины любимого человека. Одна дверь захлопнулась навсегда. Другая, даже не дверь, а едва заметная щель, еще не была открыта. Но воздух уже начинал просачиваться.
Глава 6. Пирожное и визитка
Рассвет пришел блеклый, бесцветный, будто и солнце не смогло пробиться сквозь тяжелую пелену ее состояния. Лора проснулась на диване от тихого кряхтения Шона. Все кости ныли от неудобной позы — шея затекла, спина онемела, в пояснице стреляла острая боль, — а в груди была та самая пустота — холодная, звонкая, как пустой колодец, в который упал камень и не дал отзвука. Камень под именем Люк.
Она провела рукой по щеке — подушка была влажной. Она плакала во сне? Или слезы просто текли сами, без ее ведома, как вода из плохо закрытого крана? Лора не помнила. Она вообще перестала помнить свои сны. Они исчезали сразу после пробуждения, оставляя только липкое чувство тревоги.
Она потянулась к телефону, лежавшему на журнальном столике рядом с пустой кружкой остывшего ромашкового чая. Экран оставался черным, мертвым, как ночное небо без звезд. Ни звонков, ни сообщений. Только пропасть молчания с той стороны. «Вечером. Я приду», — написал он вчера. И не пришел. Даже не перезвонил. Не написал «задержусь» или «прости, не получится». Просто исчез. Растворился в своем мире стекла, бетона и чужих духов.
Она воткнула телефон в зарядку, и когда экран ожил, на нем не вспыхнуло ни одного уведомления от него. Только сообщения от бабушки Этель («Как мой сладкий мальчик? Целую») и реклама из интернет-магазина детских товаров («Скидка 20% на подгузники! Успейте!»). Боль от этого была физической, тупым ударом под дых. Она чувствовала, как что-то сжимается внутри, как будто ее внутренности скручивают в жгут.
«Семь лет», — подумала она. — «Семь лет, и вот так».
Но потом ее взгляд упал на люльку, стоявшую на полу рядом с диваном. Шон, проснувшись окончательно, размахивал ручками и смотрел на нее синими, бездонными глазами — чистыми, полными безоговорочного доверия. В них не было ни предательства, ни лжи, ни сомнений. Только голод, любопытство и любовь — та самая, безусловная, которой она сама так жаждала от Люка. Этот маленький человек дышал ради нее. Он даже не знал, что такое предательство. Для него мама была всем миром. И она должна была дышать ради него.
«Хватит», — прошептала она себе, поднимаясь. Не Люку, не миру, а себе. Хватит позволять чьему-то равнодушию определять ее день. Хватит лежать и ждать, когда он соизволит появиться. Хватит.
Она подошла к люльке, наклонилась и поцеловала Шона в теплую, пахнущую молоком макушку.
— Доброе утро, мой хороший, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Сегодня мы пойдем гулять. И никакой дождь нам не помешает. И никакой… никто.
Они собрались на прогулку долго, тщательно, будто готовясь к большому путешествию. Лора надела самое яркое, что нашла в шкафу — старую желтую кофту, которую купила еще в колледже, с выцветшими пуговицами в виде маленьких подсолнухов. Она всегда говорила, что эта кофта делает ее лицо светлее. Люк смеялся, называл ее «одуванчиком». Сегодня ей хотелось быть одуванчиком — легким, независимым, способным пустить корни где угодно.
Она накрасила ресницы — два слоя туши, как в старые добрые времена, когда каждое утро было началом приключения, а не борьбы за выживание. Подвела глаза карандашом. Нанесла бальзам на губы. Посмотрела на себя в зеркало — и увидела не уставшую мать с кругами под глазами, а женщину, которая еще не сдалась.
— Мама красивая, — сказала она Шону, который с любопытством наблюдал за ней из коляски. — Правда? Он что-то промычал в ответ, и Лора рассмеялась — впервые за последние дни.
— Да ты мой главный стилист, — она подхватила его на руки, прижала к себе. — Пошли, покоряем мир.
Воздух был прохладным, свежим, пахнущим опавшей листвой и далеким дымком — кто-то в соседнем дворе уже топил печь. Солнце, наконец, пробилось сквозь пелену облаков, разливая по улицам жидкое золото. Деревья горели желтым и красным, и Лора поймала себя на том, что давно не замечала красоты вокруг. Все последние месяцы она смотрела на мир сквозь фильтр «как бы успеть», «как бы не забыть», «как бы он не рассердился».