Лора опустила глаза на чашку с капучино — Мира принесла ей, не дожидаясь заказа. С пеной, с корицей, с сердечком на поверхности.
— Более-менее, — сказала она. — Бывает тяжело. Но мы справляемся.
— Люк помогает? — спросила Мира, и вопрос прозвучал не как любопытство, а как диагноз.
Лора долго молчала. Шон в коляске возился с погремушкой, что-то гудел, стучал пластиковыми кольцами.
— Он… старается, — наконец сказала она. — Но работа отнимает много времени.
— Ага, — только и ответила Мира. И замолчала. Потом вдруг встряхнулась, хлопнула ладонями по столу: — Так! Хватит о мужиках! Я буду кормить тебя пирожными. И ты не имеешь права отказываться, поняла?
Она вскочила и умчалась за прилавок, откуда донесся звон тарелок и ее приглушенное бормотание: «Где же моя лопатка… Ах, вот ты где…»
Лора смотрела ей вслед и впервые за долгое время чувствовала что-то похожее на облегчение. Мира не лезла в душу, не задавала неудобных вопросов. Она просто была рядом — живая, настоящая, пахнущая выпечкой и теплом.
Мира вернулась с огромным подносом, на котором красовались три вида пирожных, две булочки с корицей и одно эклер с шоколадной глазурью.
— Это тебе, — объявила она, ставя поднос на стол. — Это мне. А это — твоему главнокомандующему, — она кивнула на Шона. — Но ему пока рано, так что я сама съем.
— Мира, это слишком…
— Заткнись и ешь, — Мира отрезала кусочек вишневого пирога и отправила в рот. — У меня сегодня день рождения. Мне тридцать два. И я имею право есть столько сладкого, сколько захочу. А ты — компанию мне составить.
— У тебя сегодня день рождения? — Лора удивилась. — И ты работаешь?
— А кто еще будет печь мои булочки? — Мира пожала плечами. — Мужчины уходят, а булочки остаются. Такой уж закон жизни. Запомни.
Она подняла чашку с чаем:
— За нас, девочка. За тех, кто не сдается.
Они чокнулись — чашка об чашку, — и Лора отпила капучино. Он был идеальным — горячим, бархатистым, с нотками шоколада.
Они болтали о том, о сем. Мира рассказывала о своем новом соседе-музыканте, который играет на саксофоне по ночам («Я уже выучила всю его программу! Если он еще раз сыграет «Summertime», я выйду и отберу у него этот саксофон!»), о сложностях с поставщиками муки («Представляешь, привозят какую-то серую дрянь, а выдают за французскую! Я им такую скандал устроила!»), о своих планах открыть вторую пекарню в центре. Говорила она быстро, перескакивая с темы на тему, и Лора слушала, улыбалась, кивала. Ей не нужно было отвечать. Ей нужно было просто быть.
И вот, минут через десять — или двадцать, Лора потеряла счет времени — над дверью снова звонко запели колокольчики.
Лора подняла взгляд.
И встретилась глазами с Дэвидом.
Он стоял на пороге, в том же темно-сером пальто, но сегодня без шарфа. Утренний свет, падавший из окна, касался его пшеничных волос, отливая золотом и медью. В руках он держал кожаный портфель — старый, потертый, но явно дорогой. Увидев ее, он не удивился, не смутился. На его лице — открытом, спокойном, с легкой тенью усталости в уголках глаз — появилась та самая, прямая и добрая улыбка.
— Доброе утро, — сказал он, и его голос, низкий, чуть хрипловатый, казалось, наполнил всю маленькую пекарню теплом, как солнечный свет после дождя.
— Доброе… доброе утро, — выдохнула Лора, чувствуя, как нелепый румянец заливает ее щеки. Она поправила ворот желтой кофты, одернула юбку — зачем? Он уже видел ее. И, кажется, не отвернулся.
Мира, профессионально обученная замечать всё в своей пекарне, хихикнула, метнулась к кассе и сделала вид, что ей срочно нужно что-то пересчитать — мелочь, чеки, что-то там, где можно не поднимать глаз.
Дэвид не стал сразу подходить к прилавку, как сделал бы любой другой посетитель. Он сделал несколько шагов вглубь зала, к их столику, и остановился в почтительном отдалении — не вторгаясь в личное пространство, но и не держа дистанцию.
— Кажется, судьба настаивает на том, чтобы мы знакомились, — сказал он мягко, и в его голосе прозвучала легкая, самоироничная нотка. — Как поживает ваш серьезный спутник?
Шон, как будто чувствуя, что о нем говорят, выпустил изо рта соску — она упала на одеяло, — и густо, с чувством собственного достоинства, агукнул. Что-то вроде «Я здесь, я в порядке, можете продолжать».
— Вижу, полон сил и мнений, — усмехнулся Дэвид. Его взгляд перешел с ребенка на Лору, и улыбка на его губах слегка потухла, сменилась легкой озабоченностью — как если бы он увидел что-то, чего не должен был видеть. — А вы… если позволите заметить, выглядите уставшей. Как будто не спали всю ночь. Все в порядке?
Этот простой, лишенный пафоса вопрос, заданный с такой искренней, почти отцовской заботой, чуть не сломал ее. Никто не спрашивал ее об этом. Никто не видел, как она мечется по квартире с плачущим ребенком, как засыпает на диване в три часа ночи, как просыпается от того, что Люк не пришел. Никто не замечал синяков под глазами, которые она маскировала тональным кремом. А этот почти незнакомый мужчина заметил.