«Проект горит, красотка, — говорил он, целуя ее в макушку, уже на ходу надевая пиджак, от которого пахло кожей и чужим парфюмом. — Это для нас. Для нашего маленького».
Лора гнала от себя мысли. Он строит для них будущее. Она старалась не показывать свою тоску, свою потребность в простой близости — посмотреть вместе сериал, погулять по парку, просто поваляться в обнимку под дождливым воскресеньем. Иногда она ловила его взгляд на себе — он будто оценивал что-то. Ее расплывшуюся фигуру? Мешки под глазами? Усталую, невыспавшуюся улыбку? А потом он отводил глаза, и в этом отведенном взгляде было что-то, от чего хотелось спрятаться в ванной и включить воду погромче.
Но были и другие моменты. Пятничные вечера, когда он приходил рано, с ее любимыми суши (хотя сам их терпеть не мог) и фильмом, который она хотела посмотреть. Он мог, сидя на полу, положив голову ей на колени, часами слушать ее планы насчет детской, кивая, предлагая свои идеи — странные, ненужные, но такие трогательные в своей неуклюжести. Мог внезапно обнять ее посреди ночи, прошептав в волосы: «Прости, что я такой загруженный. Я люблю тебя, знаешь?» И в эти моменты лед в ее душе таял, а тревога отступала, сжимаясь в маленький, почти незаметный комочек где-то под ребрами. Он же здесь. Он устал, но он любит ее. Это просто сложный период. Все так живут.
Шон появился на свет в результате долгих, изматывающих двадцати часов, которые показались Лоре двадцатью годами. Люк был рядом, держал ее за руку, лицо его было бледным и испуганным, как у мальчишки, впервые увидевшего грозу. Когда раздался первый крик — резкий, требовательный, — он заплакал. Настоящими, мужскими слезами, не скрывая их. Лора, обессиленная, мокрая, счастливая, смотрела на них — на своего сына, сморщенного и красного, и на отца своего сына — и чувствовала завершенность. Вот он, ее мир. Несовершенный, шумный, пугающе реальный. Но ее.
Но мир треснул очень скоро. Бессонные ночи, колики, ее не проходящая слабость, грудное вскармливание, которое давалось с таким трудом, что она плакала от бессилия, сидя в темноте с прижатым к груди Шоном. Люк старался помочь первое время: мог поменять подгузник, погулять с коляской полчаса. Но его раздражение росло пропорционально ее усталости. Он будто не выносил вида этой новой, неотретушированной жизни, где пахло не его одеколоном, а детскими какашками и молочной смесью.
«Я не могу сосредоточиться, у меня важные переговоры, а тут вечный плач!» — огрызнулся он однажды, когда Шон не унимался уже третий час, а у Лоры дрожали руки и кружилась голова.
«А я могу? — выдохнула она, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, противные, соленые, детские. — Мне тоже нужен сон, Люк. Мне нужна помощь».
«У тебя есть бабушка», — бросил он и ушел, хлопнув дверью в кабинет, который на самом деле был закутком без окна.
Бабушка Этель, мудрая и уставшая, с теплыми морщинистыми руками, была спасением. Она приходила, забирала Шона, поила Лору чаем с ромашкой и говорила: «Перемелется, милая. Мужчины тяжелеют, когда боятся. Он боится, что не справляется». Но ее слова, как бальзам на открытую рану, помогали ровно до того момента, пока Лора не оставалась одна. Бабушка не могла заменить отца. Не могла дать Лоре то, в чем она отчаянно нуждалась — чувство, что она не одна в этой новой, пугающей реальности материнства, где от нее зависит чья-то жизнь.
Люк все больше пропадал «на работе». Теперь его поздние приходы стали нормой, а ранние возвращения — подозрительным исключением. Он пахнул не потом и усталостью, как раньше, а дорогим виски и чужим, изысканным парфюмом, который витал в его одежде едва уловимым, липким шлейфом. «Амбре», — как говорила одна из ее подруг по колледжу. Когда она спрашивала, он отмахивался: «Корпоратив. Клиенты. Ты не представляешь, какой уровень. Все в костюмах от Армани, женщины…» Он обрывал себя, будто спохватившись, будто чуть не сказал лишнего. «В общем, это важно для карьеры».
Его телефон стал священной коровой. Он брал его с собой в душ, клал в карман халата, спал с ним на тумбочке экраном вверх — но экран был всегда погашен, будто телефон сам боялся проговориться. Однажды ночью Лора проснулась от того, что экран светился в темноте: он лежал на боку, отвернувшись от нее, и что-то быстро печатал, улыбаясь в темноту. Увидев, что она не спит, он резко выключил экран, и улыбка сползла с его лица, как маска.
«Кто в три ночи?» — спросонья пробормотала она, чувствуя, как внутри поднимается что-то холодное и липкое.
«Работа. Спи», — его голос прозвучал резко, почти грубо. Почему «работа» не может подождать до утра? Почему «работа» улыбается ему в темноте?