— У тебя есть ребенок! — закричала она. — Ты живешь с какой-то… с какой-то мамашей! У тебя есть сын, Люк! Сын! И ты смел смотреть мне в глаза? Смел прикасаться ко мне, рассказывая сказки про одинокую маму во Флориде?!
Мир Люка рухнул за секунду. Не постепенно, не по кусочкам, а сразу — как дом, в который попала бомба. Земля ушла из-под ног, и он летел в темноту, хватая ртом воздух. Его тайна, его тщательно выстроенная ложь, его карточный домик, который он строил два года, — все рассыпалось в пыль.
Он видел, как меняется ее лицо. Не просто гнев. Гнев — это быстро. Гнев проходит. А это было омерзение. Чистое, глубокое, как отвращение к чему-то липкому и грязному. Она смотрела на него, как на насекомое, которое случайно заползло на ее белоснежную скатерть.
— Ты знала? — прохрипел он, все еще пытаясь найти хоть какую-то лазейку, хоть один шанс, хоть одно слово, которое может все исправить.
— Мне только что позвонили. Я заказала проверку на тебя, Люк. После той твоей жалкой, ничтожной сцены у офиса на прошлой неделе. — Она говорила быстро, рубя слова, как топором. — Ты думал, я не заметила, как ты трясся? Как пахло от тебя детьми? Как ты смотрел на дверь, будто ожидал, что за тобой придут? Я не терплю неопределенности, Люк. Я не терплю тайн, которые могут навредить моему бизнесу. И знаешь что? Ты оказался еще большим ничтожеством, чем я могла предположить.
Она сделала шаг вперед, и он инстинктивно отступил, упершись спиной в стену.
— Не просто лжец. Не просто бабник. Ты — отец, Люк. У тебя есть семья. Ребенок. Женщина, которая родила тебе сына. И ты бросил их. Бросил, чтобы ползать у моих ног и врать мне в лицо, что у тебя никого нет. Что ты свободен. Что твоя мать — единственная женщина в твоей жизни!
Она махала руками, тыча пальцем в его сторону, изливая поток обвинений — горячих, как лава, хлестких, как плети:
— Ты использовал меня! Ты думал, я не узнаю? Ты думал, я слепая и тупая, как эта твоя домохозяйка, которая ждет тебя с ужином и верит в твои командировки?
— Ты позорище! Ты — пятно на моей репутации! Если мой отец узнает, с кем я сплю, он лишит меня всего!
— А ты? Ты лишишься работы. Места в индустрии. Всего, что я тебе дала. И будешь мыть полы в супермаркете, потому что никто не возьмет на работу лжеца и предателя!
Каждое слово било больнее пощечины. Ее голос поднимался все выше, срывался на крик, и в этом крике была вся ее суть — властная, уничтожающая, не терпящая возражений.
Люк стоял, прижавшись к стене, чувствуя, как холодная штукатурка впивается в спину. Осколки одеколона хрустели под его босыми ногами. Он смотрел на нее — на эту женщину, которую боготворил и боялся одновременно, — и понимал, что сейчас решится его судьба. Не просто отношения. Жизнь. Карьера. Будущее.
И тогда в нем сработал инстинкт выживания. Чистый, животный страх потерять все, что он так отчаянно пытался заполучить — статус, деньги, связи, эту женщину как символ успеха, как пропуск в мир, где ему не место по рождению. Паника, холодная и липкая, кристаллизовалась в отчаянную, циничную решимость. Он не мог позволить себе проиграть. Не сейчас. Не после всего.
Он не стал оправдываться. Не стал отрицать — это было бесполезно против ее фактов. Он сделал шаг вперед, преодолевая свое унижение, переступая через осколки, и схватил ее за плечи. Она попыталась вырваться, ударить снова, но он держал крепко — не больно, но не отпуская.
— Анжела, слушай меня! — его голос прозвучал хрипло, срывался на шепот, но в нем была неожиданная сила — сила отчаяния, которое делает людей или героями, или монстрами. — Выслушай меня. Просто выслушай.
— Что ты можешь сказать? — она попыталась высвободить плечо. — Ты лгал мне два года! Два года, Люк!
— Да! — закричал он в ответ, и она замерла от неожиданности. — Да, у меня есть ребенок. Да, я живу с этой девушкой. Но это не моя жизнь! Ты понимаешь? Это ошибка! Это то, от чего я бегу! — Он говорил быстро, задыхаясь, глотая слова. — Ты думаешь, я люблю ее? Ты думаешь, я хочу быть с ней? Она — мое прошлое. Унылое, серое, безнадежное прошлое. Она — напоминание о том, кем я был до того, как встретил тебя.
Анжела замерла. Ее дыхание все еще было прерывистым, но она перестала вырываться. Она слушала. Ее темные глаза, расширенные от гнева, сузились, став внимательными, изучающими.
— Ты помнишь, каким я был, когда мы познакомились? — продолжал он, вкладывая в каждое слово всю мощь своего отчаяния и манипуляции. — Обычный менеджер. Никто. А ты… ты показала мне другой мир. Ты дала мне шанс. Ты поверила в меня. И я понял, что хочу быть достойным тебя. Не ее. Тебя.