Он впился в нее взглядом, чувствуя, как слезы — или то, что он выдавал за слезы, — подступают к глазам.
— Анжела, ты — мое будущее. Ты — все, о чем я когда-либо мечтал. Ум, сила, красота, власть. Рядом с тобой я чувствую себя живым. Я чувствую себя человеком, который чего-то стоит. А там… там я просто существую. Ради долга. Ради какой-то старой, изношенной привязанности, которая давно умерла, но я не смел ее убить.
Он говорил быстро, горячо, плетя сладкую, ядовитую паутину. Он обесценивал Лору и Шона, превращая их в «ошибку» и «долг» — в тяжкий груз, от которого он мечтал избавиться. Он возводил Анжелу на пьедестал, делая ее единственным светом в его жизни. Он говорил о том, как она изменила его, как он готов ради нее на все — на любую подлость, на любое предательство, на самую грязную сделку с совестью.
— Она для меня ничего не значит, — выдохнул он, прижимая ее к себе, хотя ее тело оставалось жестким, как доска, как статуя, которая вот-вот оживет и убьет. — Ничего. Только ты. Понимаешь? Только ты.
Он замолчал на секунду, давая словам осесть.
— Я уже сделал выбор, Анжела. Я здесь. С тобой. Каждую ночь, каждое утро. Не с ней. С тобой. Все, что было до этого, — просто призрак. Ошибка молодости. Я разорву с ней все связи. Официально. Навсегда. Сегодня же. Скажу ей все в лицо. И ты больше никогда обо мне не услышишь ничего подобного, потому что я стану тем, кем ты хочешь меня видеть. Твоим. Только твоим.
Он замолчал. В комнате повисла тяжелая, наэлектризованная тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием и звоном в ушах после крика.
Анжела перестала вырываться. Она слушала. Ее гневный, прерывистый вздох медленно утихал, становясь глубже, ровнее. Ее аналитический, холодный ум перерабатывал его слова, взвешивал их на невидимых весах, проверял на искренность. Ей льстило это безумное, тотальное «отречение» ради нее. Это доказывало ее власть. Это доказывало, что она — та, ради кого мужчины бросают семьи. И это грело ее самолюбие.
Но больше всего ее устраивало то, что он был загнан в угол. У него не было выхода, кроме как подчиниться. Он сам признал свою вину. Сам предложил разорвать все связи. И это было лучше, чем просто вышвырнуть его вон, чем разорвать с ним прямо сейчас. Это давало ей абсолютный контроль — рычаг, который она могла нажимать в любой момент.
Она смотрела на него — на этого мужчину, который только что уничтожил свою прошлую жизнь одним монологом, — и в ее глазах медленно загорался холодный, расчетливый огонь.
— Я тебя слушаю, — сказала она ледяным тоном, все еще не смягчаясь. — Но это просто слова, Люк. Красивые слова. А я устала от слов.
— Что ты хочешь? — выдохнул он. — Скажи мне. Все что угодно.
Она выдержала паузу — длинную, мучительную, наслаждаясь его страхом.
— Во-первых, — она подняла палец, как учительница, объясняющая правила, — ты идешь к этой… девушке. Сегодня же. И говоришь ей, что все кончено. Что у тебя есть кто-то другой. Что ты уходишь. Окончательно и бесповоротно. Я не хочу больше никаких «заботливых» визитов, никаких «спасибо за все», никаких «последних разов». Чистый разрыв. Ты меня понял?
Люк кивнул, чувствуя, как желудок сжимается в тугой, болезненный узел. Сказать Лоре? Посмотреть в ее глаза? Сказать, что все эти семь лет были ошибкой? В лицо? Но другого выхода не было. Он сам загнал себя в этот угол, сам построил этот карточный домик, и теперь должен был его разрушить.
— Я сделаю это, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, как из могилы.
— Во-вторых, — продолжила она, и в ее глазах мелькнул стальной блеск — блеск победительницы, которая знает, что добыча никуда не денется. — Мы поженимся. В ближайшие полгода. Ты познакомишься с моими родителями. И мой отец должен быть уверен, что ты — стабильный, перспективный человек без… лишнего багажа. Без тайных семей. Без детей, которые могут всплыть в самый неподходящий момент. Ты понял?
Жениться. Познакомиться с отцом-основателем, который одним звонком может уничтожить его карьеру. Стать частью этой семьи, где каждый шаг под микроскопом. Это был и прыжок на вершину — туда, о чем он мечтал все эти годы, — и золотые кандалы, из которых нет выхода. Но отказаться значило потерять все прямо сейчас, здесь, на этом ковре, среди осколков одеколона.
— Понятно, — прошептал он. — Я сделаю все, как ты скажешь.
— И последнее, — она сделала шаг вперед и теперь стояла так близко, что он чувствовал ее дыхание — холодное, ровное, без запаха. — Ребенок. Алименты, что угодно — это твоя проблема. Я не вмешиваюсь. Но он, и его мать, не должны появляться в нашей жизни. Никогда. Ни в нашем доме, ни в моем офисе, ни в ресторане, куда мы пойдем ужинать, ни на мероприятии, где я буду представлять компанию. Если я увижу их в радиусе мили от себя — ты исчезнешь. Из моей жизни и из компании. Навсегда. И никакие твои мольбы, никакие «красивые слова» не помогут. Ты меня понял, Люк?