Слова прозвучали негромко, но с такой чудовищной четкостью, что на секунду весь мир заглох. Звук дыхания Шона, тиканье часов на кухне — все исчезло.
Она закрыла глаза. «Это сон. Кошмар. Сейчас открою, и его не будет».
Открыла. Он стоял все там же. Чужой. Каменный.
— Как это… разойтись? — ее собственный голос прозвучал тонко, детски-недоуменно. — Мы же… семья. И Шон… он твой сын.
— Да, сын, — отозвался он, и в этом слове не было ни тепла, ни гордости. Это была констатация биологического факта. — Но я не могу больше так жить. Давай разойдемся по-нормальному.
«По-нормальному». Фраза резанула своей лицемерной банальностью.
— Я буду помогать. Удаленно. Деньгами. На подгузники, на еду… Но на этом всё. Прости.
«Прости».
Это слово, брошенное так, между делом, взорвало что-то в Лоре. Воздух с шумом ворвался в ее легкие.
— В смысле, «прости»?! — ее голос сорвался на крик. Она не слышала сама себя. — Люк, ты за идиотку меня держишь? С кем ты?! Кто она?! Что ты делаешь?! Ты рушишь нас! А как же сын будет без отца?!
Она метнулась к нему, но не для объятий, а в порыве ярости и боли, желая трясти его, бить, выбить из него правду. Слезы хлынули из глаз горячими, солеными потоками. Она кричала, выплескивая всю накопленную за недели и месяцы боль, унижение, страх, невысказанные упреки. Она говорила о семи годах, о доверии, о том, как он смотрел на Шона в родзале, о всех несбывшихся обещаниях, о том, как она верила ему даже тогда, когда не верила уже себе.
Люк стоял и молчал. Он слышал ее крики, но они доносились до него как сквозь толстое стекло. Он видел искаженное болью лицо, слезы, но они не трогали его. Внутри была лишь одна мысль: «Надо пережить это. Перетерпеть. Это цена». Его собственная вина и гнев на себя превратились в раздражение на нее. «Почему она не может принять это просто? Почему устраивает сцену?»
— Ты сильная, — сказал он наконец, перебивая ее поток слов. Его голос был плоским, как доска. — И сын тоже. Он будет с матерью.
Эта фраза, эта отстраненная констатация, добила ее. Она схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Ее крики сменились прерывистыми, горловыми рыданиями.
— Убирайся, — прошипела она сквозь слезы. — Просто убирайся к своей… другой жизни.
Люк посмотрел на часы. Брифинг. Анжела ждет.
— Послушай, — он сделал шаг к двери, уже обретая уверенность человека, выполнившего самую тяжелую часть работы. — Можешь пожить тут. Пока не найдешь жилье. Или я тебе оплачу съемное на первое время. Я… я переведу деньги.
Он говорил о деньгах. Об утилитарных деталях. Как о закрытии счета.
Лора не ответила. Она отвернулась к окну, прижимая к груди плачущего от криков Шона. Ее плечи судорожно вздрагивали.
Он постоял еще секунду, словно ожидая чего-то. Какой-то завершающей реплики. Но в комнате был только звук двух разбитых сердец — одного громкого, детского, и одного беззвучного, взрослого, которое разлетелось на осколки.
Люк развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.
Он не слышал, как за дверью Лора медленно сползла на пол, прижимая к себе сына, и завыла — тихо, безнадежно, по-звериному. Ее мир, и так давно трещавший по швам, рухнул окончательно. Осталась только пустота, пронизывающий холод и тепло маленького тельца, прижатого к ее груди — единственного живого, настоящего, что у нее было. Ее сын. Ее Шон. И все. Больше ничего.
Глава 11. Шаг в пустоту
Лора стояла посреди гостиной, как корабль, потерявший мачту в абсолютном штиле. Тишина после хлопнувшей двери была громче любого крика. Шон, испуганный ее слезами и напряжением, тихо хныкал у нее на плече. Вес его маленького тела, обычно такой утешительный, сейчас казался невыносимой тяжестью — тяжестью всей ее теперь одинокой жизни.
«Что теперь будет?» — этот вопрос бился в висках, как сумасшедшая птица о стекло. Он просто ушел. Кинул. Семь лет, общий ребенок, тысячи совместных дней и ночей — и все это оказалось бумажным замком, который он сдул одним выдохом. «Ради кого? Кто она?» — но эти вопросы уже не имели значения. Факт был страшнее любой детали. Он выбрал не их. «Что я сделала не так?» — этот яд просачивался в каждую клетку. Может, стала недостаточно интересной после родов? Может, слишком много жаловалась на усталость? Может, перестала следить за собой? Она выискивала в памяти свои промахи, пытаясь найти причину катастрофы, но находила лишь обычную жизнь — с ее бытом, усталостью, редкими радостями. И его отстраненность, которая началась гораздо раньше, чем сегодня.