— Он работает в той же фирме, — тихо сказала Лора.
— Что?! — Мира ахнула. — В «Атласе»? О, господи, ирония судьбы! Может, он знает ту… другую?
— Не знаю. И знать не хочу. Мира, я даже думать не могу об этом. У меня сердце разорвано, я даже встать с дивана сил не всегда нахожу. Какой Дэвид?
— Как какой? — Мира стала серьезной. — Как потенциальный друг. Как человек, который предложил руку помощи. Тебе сейчас как воздух нужна поддержка. Не обязательно роман. Но нормальное человеческое общение с тем, кто не связан с этой болью. Кто видит в тебе Лору, а не брошенную жену с ребенком. Подумай. Хотя бы не выкидывай визитку.
Лора вздохнула, но кивнула. Выкидывать визитку она и не собиралась. Она спрятала ее обратно. Дэвид был как далекая, тихая мелодия, которую сейчас не могла расслышать из-то грома в собственной душе. Но мелодия эта была приятной.
Проводив Миру (та настояла, чтобы переночевать на диване, «на всякий случай»), Лора зашла в спальню к Шону. Он спал, посасывая во сне кулачок. Она смотрела на него, и впервые за весь день в пустоте внутри что-то пошевелилось. Не радость. Не надежда. Решимость. Хрупкая, как первый ледок, но настоящая.
Завтра будет новый день. Первый день ее новой, одинокой, но СВОЕЙ жизни. И в нем будет работа. Будет друг. Будет сын. И, возможно, когда-нибудь, когда раны немного затянутся, в нем найдется место и для простого разговора за кофе с человеком, у которого спокойные серые глаза. Но не сейчас. Сейчас нужно было просто выжить. И она выживет. Ради него. Ради себя.
Глава 12. Исход и новое болото
Утро пришло не с рассветом, а с тихим хныканьем Шона — сначала жалобным, призывным, потом все более настойчивым, требовательным, как будильник, который нельзя отключить. Лора открыла глаза. Первое, что она почувствовала — это тяжесть на лице, будто всю ночь спала лицом в подушку, и подушка была мокрой от слез. Или от пота. Она уже не помнила.
Она села на диване — вчера снова не пошла в спальню, не могла, — и посмотрела на люльку. Шон размахивал ручками, требуя внимания, еды, жизни. Его синие глаза — такие же, как у Люка, такая же форма, такой же разрез, — смотрели на нее с нетерпением и любовью. Любовью, которую она не заслужила. Любовью, которую он дарил просто так, без условий.
— Сейчас, малыш, — прошептала она, поднимаясь. Голос сел, звучал чужеродно. — Сейчас, мой хороший.
Она накормила его, чувствуя, как каждое движение дается через силу. Руки дрожали, соска несколько раз выскальзывала из пальцев. Шон ел жадно, торопливо, иногда отрываясь, чтобы посмотреть на нее — проверить, здесь ли она, не ушла ли.
— Я здесь, — сказала она ему, поглаживая по спинке. — Я никуда не уйду. Обещаю.
Когда он заснул снова — сытый, расслабленный, с припухшими от молока губами, — она подошла к зеркалу в прихожей. Отражение было безжалостным: лицо опухшее, веки заплывшие и красные, кожа сероватая, как у больной. Следы вчерашнего крушения. Вчерашнего разговора, который она прокручивала в голове снова и снова, как заевшую пластинку.
«Я ухожу, Лора. Прости. Я встретил другую».
«Ты мне больше не нужна. Ни ты, ни… — он запнулся, не сказал «ни ребенок», но она услышала. — Это не моя жизнь».
«Я ошибся. Всё было ошибкой».
Он стоял у двери, не снимая пальто, как будто боялся, что если задержится, то задохнется в их общем воздухе. Не обнял Шона. Даже не посмотрел на него. Просто бросил слова — холодные, острые, как лезвия, — и ушел. Хлопнула дверь. И тишина. Тишина, в которой она слышала, как стучит ее собственное сердце — нет, не стучит, а разбивается.
Она не плакала при нем. Дождалась, пока затихнут шаги в подъезде, и только тогда рухнула на пол, прямо посреди прихожей, прямо на его ботинки, которые он забыл убрать. И плакала — долго, навзрыд, как не плакала даже в родзале, когда Шон закричал в первый раз. Там была боль физическая. Здесь — душевная, хуже любой боли.
Но сейчас, глядя на свое опухшее лицо в зеркале, Лора почувствовала не жалость к себе. Не горе. Что-то другое.
Внутри, под этой физической опустошенностью, сквозь трещины в сердце, пробивалось что-то новое. Не сила даже. Упрямство. Железное, злое упрямство выжить. Не ради него. Не чтобы доказать ему что-то. А ради Шона. И ради себя — той себя, которая была до Люка, до этой квартиры, до всей этой медленной, изматывающей лжи.
Она закусила губу до крови, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и принялась за умывание. Холодная вода обожгла кожу, но и прояснила сознание. Она плескала ее в лицо снова и снова, пока щеки не заледенели, пока не перестала чувствовать жжение в глазах.