Но и в эти дни находились просветы. Как вчера. Он пришел относительно рано, с огромным плюшевым мишкой для Шона и букетом пионов для нее. Приготовил ужин (пусть и заказанный, но он разложил его по тарелкам, зажег свечи), выключил ее телефон («отдохни от соцсетей, залипать там бесполезно»), и они смотрели старый фильм. Он гладил ее волосы, целовал висок, говорил, какая она молодец, какая сильная. И она, как голодный птенец, жадно клевала эти крошки внимания, убеждая себя: «Вот видишь, он устал, у него стресс, он боится за будущее. Но он любит нас. Он старается». Эти мысли были ее наркотиком. И передоз еще не наступил.
Теперь, лежа в постели и слушая его дыхание, Лора ловила себя на этой мысли снова и снова, как заезженную пластинку. Может, она слишком требовательна? Может, это она со своими гормонами и хронической усталостью все усложняет, накручивает, притягивает за уши то, чего нет? У них есть ребенок, дом, общая история — длиной в семь лет. Это и есть жизнь. Не всегда розовые единороги с радугами из жвачек, иногда — серая усталость. Иногда — одиночество вдвоем. Но это их жизнь. И она должна быть благодарна. Разве нет?
Она начала считать в уме: дом, сын, здоровье, бабушка Этель, работа у Люка… Но счет не успокаивал. Внутри, под ребрами о маленьком холодном комочке, пульсировал один и тот же вопрос. Тот самый, который она боялась произносить вслух даже в собственной голове. Тот, который начинался с «А вдруг...».
Люк резко вздохнул во сне, вздрогнул всем телом и перевернулся на другой бок, отстранившись от нее. Пространство между ними на простыне стало огромным, холодным, как пропасть. Лора притянула к себе его подушку, обняла ее, уткнулась носом в наволочку. Запах. Его запах, смешанный с тем самым — чужим, дорогим, будто пришедшим из другой жизни. Жизни, в которой ее нет.
Через стенку послышался кряхтящий, требовательный звук из радионяни — Шон начинал возиться, пинать одеяльце, требовать тепла и молока. Скоро надо будет вставать. Кормить, умывать, улыбаться, варить кашу, стирать ползунки, делать вид, что все хорошо. Еще один день. Еще одна ночь. Еще один сценарий, в котором она главная героиня, которая пока не знает, чем все закончится.
Она закрыла глаза, стараясь удержать тепло тех редких, хороших моментов — его руку на своих волосах, случайный поцелуй, улыбку Шона, когда папа входит в комнату. Они были ее якорем. Ее доказательством. Пока они были, можно было терпеть холодные простыни по утрам, взгляды, устремленные куда-то мимо нее, и этот странный, чужой парфюм, который, казалось, въелся в ткань их постельного белья, хотя она стирала его с ароматным кондиционером, пахнущим «летним бризом».
Бризом, от которого почему-то тянуло сквозняком. И этот сквозняк задувал те самые последние спички, которыми она освещала их общий дом.
Глава 2. Ступеньки
Среда нависла над городом низкими, свинцовыми тучами, из которых с утра сеял тоскливый, мелкий дождь. Лора смотрела в окно на мокрый асфальт, чувствуя, как привычная усталость впитывает в себя сырость дня. Этот дождь был похож на нее саму последние месяцы — не ливень, не гроза, а бесконечная, серая морось, которая не смывает грязь, а только размазывает ее по стеклу. Шон, впрочем, был противником любого уныния: его биологические часы требовали прогулки, и он выражал это требовательным, нарастающим гулом, от которого у Лоры начинало дергаться веко.
Она покорилась, собираясь в полуавтоматическом режиме: подгузники, влажные салфетки, бутылочка с остатками вчерашней смеси, маленькая игрушка-прорезыватель в виде жирафа — Шон любил ее, хотя жираф уже посерел от бесчисленных походов в рот, дождевик на коляску, прозрачный и пузырчатый, из-за которого мир казался еще более размытым. Ее мысли вихрились вокруг одной точки, как сухие листья вокруг водоворота: «Люк обещал сегодня быть пораньше. Но он всегда обещает».
«Всегда обещает», — повторила она про себя, застегивая молнию на своей старой куртке, которая когда-то была болотного цвета, а теперь выцвела до неопределенно-серого. Обещает ужин — заказывает доставку. Обещает выходные — проводит их с телефоном в руках. Обещает поговорить — засыпает. Его обещания были как одноразовая посуда: удобно, не надо мыть, но используешь один раз и выбрасываешь. А она все ждала, когда же он принесет нормальные тарелки.
Но потом, в глубине души, шевельнулось что-то хрупкое и отчаянное. Идея, которая поначалу показалась ей глупой, почти детской. Не звонок, не скучное «как дела?» в мессенджере, где он отвечает смайликами, будто ставит галочки в списке обязательных дел. А явление. Живое, осязаемое. Прийти к нему самой. Пусть увидит их — ее в том самом синем платье, которое когда-то сводило его с ума, которое она достала из глубины шкафа и удивилась, что оно еще налезает (грудь после родов стала больше, но талия почти вернулась), и их сына, такого на него похожего — тот же разрез глаз, та же упрямая складка над переносицей, когда Шон сердится. Может, это встряхнет что-то внутри него. Может, напомнит. Вернет в реальность, из которой он так упорно сбегал в последние месяцы, каждый вечер закрываясь в своем кабинете-каморке с телефоном, который стал его вторым сердцем.