— Ты можешь, — сказала она своему отражению. Голос дрожал, но слова были твердыми. — Ты сможешь. Ты должна.
Пока Шон спал после утреннего кормления, она, двигаясь как робот — механически, без эмоций, — собрала свои волосы в тугой хвост, надела простые джинсы и свитер. Серый, мешковатый, в котором она ходила дома. Косметикой даже не пыталась скрыть следы — пусть мир видит, что с ней сделали. Ей было все равно.
Потом она обошла квартиру.
Ее взгляд был теперь не взглядом хозяйки — заботливой, любящей, — а взглядом чужака, попавшего в ловушку и наконец-то увидевшего стены такими, какие они есть. Каждая деталь кричала о предательстве. Его немытая кружка в раковине — остывший кофе засох коричневой коркой на дне. Его спортивные носки, валяющиеся под стулом, — брошенные второпях, будто он знал, что вернется, и ему некуда было спешить. Их общая фотография на холодильнике, где они смеются, его рука лежит на ее еще плоском животе, а надпись маркером на обратной стороне: «Мы ждем тебя, малыш!».
Она сняла фотографию, посмотрела на нее, провела пальцем по его лицу. И понесла к мусорному ведру. Рука замерла на секунду над открытым контейнером. Внутри что-то заныло — сожаление, боль, привычка. Но она разжала пальцы, и фотография упала, перевернувшись, вниз лицом.
— Больше не надо, — сказала она вслух. — Хватит.
Это не было домом. Это было болотом. Тягучим, вонючим болотом лжи, невыполненных обещаний и медленного умирания ее самооценки. Каждая пылинка на полке, каждый скрип половицы напоминали о днях томительного ожидания — когда она готовила ужин на двоих, а ела одна, — о его ускользающем взгляде, который раньше искал ее, а теперь избегал, о запахе чужого парфюма, который въелся в их постельное белье, хотя она стирала его снова и снова.
Отвращение подкатило к горлу, горькое и ясное, как желчь. Она не могла здесь остаться. Ни дня больше, чем необходимо. Его «милость» жить здесь, в этой съемной квартире, которую он оплачивал, была теперь самым большим оскорблением. Как подачка. Как милостыня.
— Мы не задержимся, — тихо сказала она вслух, глядя на спящего Шона. Он вздохнул во сне, дернул ручкой, и ей показалось, что он кивнул. — Обещаю, малыш. Мама все сделает. Мама не позволит нам пропасть.
Через пару часов, покормив сына и собрав сумку с самыми необходимыми его вещами — три пары ползунков, пять боди, две шапочки, погремушку-жирафа (без которого он не засыпал), — она приступила к главному.
Большие спортивные сумки, пыльные, оставшиеся с тех времен, когда они ездили на природу — когда Люк еще хотел с ней куда-то ездить, когда они смеялись, упаковывая палатку и спальники, — были вытащены из кладовки. Лора смахнула с них пыль, открыла, и запах прошлого — травы, солнца, счастья — ударил в нос. Она зажмурилась на секунду, потом решительно застегнула молнию и принялась за дело.
Она не стала устраивать тотальный разгром. Она действовала методично, холодно, как сапер, который разминирует поле — движение за движением, без паники, без лишних эмоций. Сначала — ее вещи и вещи Шона. Одежда, сложенная аккуратными стопками. Средства гигиены — тюбики, баночки, флаконы. Папка с документами — самая важная, в отдельном файле. Ноутбук, в котором хранились все ее незаконченные дизайн-проекты. Любимые игрушки сына — жираф, которого он грыз, резиновый слон, пищащий при нажатии, и плюшевый заяц, подаренный бабушкой Этель на рождение.
Все, что было по-настоящему ее. Не его. Не «их». Ее.
Она не трогала мебель, бытовую технику, даже посуду. Это все пахло им. Пахло их несбывшейся жизнью, пахло ожиданием, которое превратилось в тлен. Пусть остается. Пусть стоит здесь, как памятник ее глупости и его предательству.
Складывая очередную стопку свитеров — своих, старых, с катышками, которые она носила еще в колледже, — она наткнулась на его футболку. Серую, мягкую, с надписью «Stark Industries» — шуточный подарок на какое-то Рождество. В ней он любил спать, говорил, что она «приносит удачу». Ткань была теплой, знакомой, и на секунду, против воли, она прижала ее к лицу. Ища запах. Запах, который когда-то ее успокаивал, когда она засыпала у него на плече. Запах дома, который она себе придумала.
Ничего. Только стиральный порошок и затхлость заброшенности — запах вещи, которую давно не носили, потому что он перестал здесь ночевать. Или ночевал, но в другом белье.
Лора замерла. Вдохнула еще раз. Ничего.
И швырнула футболку в сторону, в угол комнаты, где уже начинала формироваться куча вещей, которые она оставляла. Носки, его деловой костюм, который висел на спинке стула две недели, его зарядка для телефона, торчащая из розетки, его бритвенный станок в ванной.