Это был не жест ярости. Не истерика. Это было отторжение. Как отряхиваешь с руки паука. Как выплевываешь что-то горькое.
Когда сумки были собраны и стояли у выхода — три больших баула, набитых до отказа, и рюкзак с вещами Шона, — Лора в последний раз обвела взглядом гостиную. Стены, которые она сама красила в мягкий персиковый, потому что он сказал: «Мне нравится, как ты выбираешь цвета». Полки, которые они вместе вешали. Диван, на котором она просидела столько ночей в ожидании его шагов за дверью.
Сердце не дрогнуло. Только в глубине, где-то под грудной клеткой, ныла тупая, знакомая боль утраты. Но это была боль по иллюзии. По тому дому и той любви, которых на самом деле, видимо, не было уже очень давно. Может быть, никогда и не было. Может быть, она выдумала их. Дорисовала в своем воображении, как дизайнер дорисовывает недостающие детали в чужом интерьере.
— Мы уходим, — сказала она пустой квартире. — Навсегда.
Она взяла телефон, набрала номер бабушки Этель. Та взяла трубку после первого гудка, будто ждала.
— Бабуль, привет, это я.
— Лорочка, что случилось? У тебя голос…
— Все нормально. Я… — Она запнулась, сглотнула ком в горле. — Люк ушел. Совсем. Сказал, что встретил другую. Я забираю Шона и уезжаю. Можно мы поживем у тебя несколько дней? Пока я не найду что-то свое?
В трубке повисла тишина — долгая, тяжелая. Лора зажмурилась, боясь услышать отказ. Но бабушка вздохнула — тем особым вздохом, который означал «я же говорила, но сейчас не время для упреков».
— Конечно, милая. Конечно. Ты же знаешь, у меня всегда есть для вас место. Приезжайте. Шона не простуди, там уже холодает. Я постелю вам в спальне, куплю молока… — Голос бабушки задрожал, но она взяла себя в руки. — Справляйся, Лора. Ты сильная. Я всегда знала, что ты сильнее, чем о себе думаешь.
— Спасибо, бабуль, — прошептала Лора. — Я люблю тебя.
— И я тебя. Жду.
Лора положила трубку, посмотрела на спящего Шона, и впервые за долгое время улыбнулась. Невесело, но улыбнулась.
— Мы едем к прабабушке, малыш, — сказала она. — Там вкусно пахнет пирогами и нет лжи. Там хорошо.
В то же утро, часом позже, Люк после почти бессонной ночи в своей машине — он не мог вернуться в квартиру, не мог смотреть на Лору, не мог, не мог, не мог — и нескольких чашек крепчайшего кофе из круглосуточной забегаловки, приехал к Анжеле. Его веки слипались, руки дрожали от кофеина и нервов, рубашка была мятой — вчерашней, потому что ехать домой за чистой он побоялся.
Он постучал в дверь ее пентхауса не как любовник — тихо, заискивающе, с надеждой, что откроют, — а как курьер, привезший дурные вести. Коротко, два раза. Деловито.
Она открыла почти сразу, будто стояла у двери и ждала. Уже одетая для работы — строгий серый костюм, идеальная прическа, макияж, от которого не отличить, спала она или нет. Ее темные глаза скользнули по его лицу, оценивая, сканируя.
— Ну? — спросила она. Без «доброе утро». Без поцелуя. Только деловое, холодное «ну?», как на собеседовании.
Люк выдохнул, провел рукой по лицу, пытаясь собраться.
— Сделано, — сказал он хрипло. Голос был лишен эмоций — как у диктора, читающего новости о чужой катастрофе. — Я сказал ей. Все, как ты велела.
— И что она? — Анжела скрестила руки на груди, прислонилась к дверному косяку.
— Плакала. Спрашивала, зачем. Говорила, что я обещал.
— И ты?
— Я сказал, что ошибся. Что это была ошибка. Что она для меня ничего не значит. Что я нашел тебя и хочу быть с тобой. — Он говорил быстро, как заученный урок. Не вдаваясь в детали. Не рассказывая о слезах Лоры — крупных, соленых, катившихся по щекам, которые она не вытирала, будто хотела, чтобы они выжгли ее лицо. Не рассказывая о ее криках — не истеричных, а надломленных, как у раненого животного. Не рассказывая о том, как она выглядела — разбитой и прекрасной в своем отчаянии, в той старой домашней кофте, с мокрым лицом и горящими глазами.
Это была информация, не имеющая ценности для нового мира. Анжеле не нужны были подробности. Ей нужен был факт. И он его предоставил.
Анжела наблюдала за ним секунду — долгую, тягучую, как проверка на детекторе лжи. Ее острый взгляд выискивал признаки слабости, сожаления, остаточной привязанности. Щель в броне, через которую могло просочиться прошлое.
Увидев лишь усталость и пустоту в его глазах — темные круги, отсутствие блеска, — она кивнула. Внутри нее что-то щелкнуло. Удовлетворение? Да. Но не только. Теперь он был окончательно ее. Связанный этим грязным, но необходимым поступком. Он сжег мосты — не просто перешел на другую сторону, а поджег их за собой. И назад дороги не было.