Анжела пошевелилась во сне, перевернулась на бок, и его кольнула мысль: «Что я здесь делаю?». Но ответ пришел сразу, холодный, как вода в проруби: «То, что должен. То, что выбрал».
Эти мысли были лишь призраками. Мимолетными, бесплотными тенями на стене пещеры. Он резко перевернулся на бок, отвернувшись от спящей Анжелы. Ее дыхание стало ровным, спокойным. Она не нуждалась в нем. Она владела им.
Ничего нельзя было изменить. Он сделал выбор. Грязный, подлый, окончательный. Он был с другой женщиной в другой кровати, в другом мире — мире, где пахло деньгами и дорогим парфюмом, а не молоком и детским шампунем. А там, в покинутой квартире, где, наверное, еще не выключили свет в прихожей, остались его старые носки, немытая кружка и два разбитых сердца. Одно из которых он когда-то называл своим домом.
Теперь у него был новый дом. Роскошный, холодный и купленный ценой собственной души.
И ему предстояло научиться в нем жить.
А в это время, в маленькой, пропахшей пирогами и травами квартире бабушки Этель, Лора сидела на кухне, пила чай с ромашкой и смотрела на спящего Шона. Бабушка возилась у плиты, что-то напевала, иногда бросая на внучку обеспокоенные взгляды, но ничего не спрашивала. Не сейчас.
— Он пожалеет, — сказала бабушка вдруг, не оборачиваясь. — Рано или поздно. Он поймет, что потерял. А ты уже будешь далеко. И счастлива.
— Счастлива? — Лора горько усмехнулась. — Бабуль, я даже не помню, что это такое.
— Вспомнишь. — Бабушка поставила перед ней тарелку с теплым пирогом. — Ешь. Теперь у тебя двое детей. Один маленький — в люльке. Второй большой — был, но стал не нужен. Ты справишься. Я в тебя верю.
Лора отломила кусочек пирога, положила в рот. Сладко. Тепло. Как объятие.
Глава 13. Колокольчики и взгляд
Очередной день. Не «новый» — это слово было слишком громким, слишком полным надежд, слишком похожим на обещание, которое жизнь не спешила исполнять. Просто очередной. Но в нем был план. Действие. Это было лучше, чем сидеть в затхлой тишине опустевшей квартиры, прислушиваясь к шагам на лестничной клетке и каждый раз вздрагивая, когда сосед хлопал дверью.
Лора собралась с ожесточенной тщательностью, как солдат перед первым боем — пересчитала патроны, проверила застежки, поправила каску. Шон, чувствуя ее нервное напряжение — оно передавалось через руки, через дыхание, через стук сердца, — капризничал больше обычного. Вертелся, когда она пыталась его запеленать, выплевывал соску, плакал без видимой причины, будто знал, что сегодня что-то меняется, и ему это не нравилось.
— Ну что ты, малыш, — шептала Лора, прижимая его к груди. — Все будет хорошо. Мама рядом. Мама никуда не денется.
Он смотрел на нее синими, мокрыми от слез глазами, хватал ртом воздух и постепенно успокаивался — уткнувшись носом ей в шею, чувствуя ее запах, ее тепло, ее пульс. И в этот момент Лора поняла, что именно это — быть чьим-то миром — и есть настоящая ответственность. Не та, о которой говорил Люк, когда врал про «заработаю на дом». А та, которая просыпается в три утра и не дает спать, потому что кто-то маленький и беззащитный зависит только от тебя.
Укачать, покормить, переодеть, упаковать сумку со всем необходимым на свете — этот ритуал отнял все утренние силы. Лора чувствовала, как мышцы ноют, как слипаются глаза, как хочется лечь и не вставать. Но вместо того чтобы сломаться — рухнуть на диван и разреветься, — она ощутила странную, металлическую твердость внутри. Как будто позвоночник заменили стальным стержнем.
«Надо начинать», — твердила она про себя, застегивая на сыне комбинезон. Пуговицы не слушались, пальцы дрожали, но она справилась. — «Надо начинать новую жизнь. Не для него. Для себя. Для Шона».
Она посмотрела на себя в зеркало в прихожей — вчера она ненавидела это отражение, сегодня оно было просто усталым. Завтра, может быть, станет другим.
В обеденный перерыв, когда по замыслу Миры в пекарне должно было быть затишье — между утренним наплывом офисных работников, хватающих кофе с собой, и вечерними посетителями, которые заходят за свежим хлебом к ужину, — Лора толкнула дверь.
Звон колокольчиков прозвучал для нее как фанфары. Не громкие, не победные, но они возвещали о начале чего-то пугающего, но неизбежного. Как первый шаг на эшафот или первый шаг к свободе — она еще не решила.