— Ну, вот и мои герои! — Мира встретила их с распростертыми объятиями и сияющей улыбкой, которая, казалось, должна была компенсировать все отсутствующее в мире солнце. Она выбежала из-за прилавка, чуть не сбив поднос с круассанами, и повисла на Лоре. — Я уже заждалась! Думала, ты передумаешь!
— Думала, — честно призналась Лора. — Но потом поняла, что если я сегодня не выйду из дома, то завтра уже не смогу.
— Правильно! — Мира отстранилась, заглянула в коляску, поцеловала Шона в лоб. — Здравствуй, главный мужчина! Будешь сегодня помогать маме?
Шон, который всю дорогу хныкал, вдруг затих и уставился на Миру широкими глазами. Потом густо агукнул, будто дал согласие.
— Видишь? — засмеялась Мира. — Он одобряет. Заходи, заходи! Все покажу!
Пекарня пахла теплом, сахаром и безопасностью — теми самыми запахами, которых так не хватало в их холодной, стерильной квартире, где даже воздух, казалось, застыл в ожидании. Здесь пахло жизнью — настоящей, дышащей, с неровностями и трещинками, с пыльцой на подоконниках и мукой на полу.
Мира провела короткий, но емкий инструктаж — говорила быстро, показывала руками, иногда переспрашивала: «Поняла?». Касса — старая, но надежная, с кнопками, которые заедают, если нажимать слишком сильно. Кофемашина — гордость Миры, итальянская, с блестящими рычагами и манометром, который прыгал, когда давление поднималось. Где что лежит: круассаны — на верхней полке витрины, бриоши — на средней, пирожные — внизу, самые соблазнительные, чтобы дети тыкали пальцами в стекло. Как подогревать булочки — тридцать секунд, не больше, иначе сгорят.
— Запомнила? — спросила Мира, вытирая пот со лба.
— Кажется, да, — Лора кивнула, хотя голова шла кругом.
— Отлично! А теперь — самое главное.
Мира отвела ее в крохотную заднюю комнатку — бывшую кладовку, которую она за сутки превратила в подобие детского уголка. Там стоял потертый, но чистый диванчик, на котором можно было сидеть и кормить Шона. Пеленальный столик — складной, чтобы не занимал много места. Торшер с мягким, теплым светом — не резал глаза, если ребенок просыпается ночью. И даже мобиль с плюшевыми пчелками, висящий над диваном — Мира купила его в магазине через дорогу, сказала: «Пчелки успокаивают. У них такие круглые, добрые мордашки».
— Пока он спит, будешь тут отдыхать или помогать мне. А если заплачет — все рядом, я услышу, — сказала Мира, и в ее голосе не было ни капли сожаления о потерянном пространстве, только искренняя, почти материнская забота. — Ты только не бойся. У нас тут все свои. Клиенты хорошие. Никто тебя не укусит.
Лора впервые за долгие дни почувствовала, как уголки ее губ сами собой, против ее воли, потянулись вверх. Это была не радость — до радости было еще далеко, как до другой галактики. Это было облегчение. Как будто в тонущем корабле ее жизни нашелся один целый, сухой отсек, где можно перевести дыхание.
— Спасибо, — выдохнула она, и это одно слово вместило в себя больше, чем могла бы выразить любая длинная речь. Благодарность, страх, надежду, усталость и еще тысячу оттенков, которые не влезали в слова.
— Да брось, — отмахнулась Мира, но глаза ее сияли. — Ты меня в трудную минуту не бросила бы. Я помню, как ты помогала с дипломом. Сидела со мной ночами, эти твои эскизы… — Она махнула рукой, отгоняя воспоминания. — Ладно, не будем о прошлом. Теперь иди, осваивайся. Первый заказ — мой! Я возьму двойной эспрессо и ту самую вишневую плюшку. И чтоб с улыбкой!
Лора кивнула, глубоко вдохнула запах кофе и дрожжей — этот запах обещал что-то новое, — и вышла за прилавок. Ее руки слегка дрожали. Кофемашина казалась космическим кораблем с сотней кнопок, касса — секретным агентом, который вот-вот выдаст пароль. Она боялась ошибиться, сломать что-то, выглядеть беспомощной — той самой «бедной брошенной мамочкой», которую все жалеют, но никто не хочет видеть за прилавком.
Мира, стоя у двери в подсобку, подбадривающе подмигнула и шепнула:
— Давай, красавица! Ты справишься!
Лора сделала глубокий вдох, нажала на кнопку кофемашины — та заурчала, зашипела, и черная, ароматная струя потекла в чашку. Руки перестали дрожать.
«Могу», — подумала она. — «Я могу».
И вот, прозвенели колокольчики.
Дверь открылась, и в пекарню вошел Дэвид.
Он был в легком пальто — темно-сером, почти черном, с поднятым воротником, хотя на улице было не так холодно, — без шарфа, с влажными от дождя волосами. Он что-то искал взглядом на витрине — может быть, новые булочки, может быть, свободный столик у окна, — когда его глаза поднялись и встретились с ее взглядом.