Удивление, чистое и немедленное, отразилось на его лице. Он замер на секунду, будто проверяя, не ошибся ли. Нет, это была она. Та самая Лора. Но не та, что была в парке — растерянная, смущенная, с коляской у ступенек. И не та, что была в пекарне неделю назад — грустная, уставшая, с визиткой в кармане. Она стояла за стойкой, в фирменном фартуке Миры — белом, с вышитым подсолнухом, — и в ее позе читалась неуверенность, смешанная с новой, хрупкой решимостью. Как у человека, который прыгнул в холодную воду и теперь учится плыть.
— Лора, — произнес он, и в его голосе не было ничего, кроме легкого удивления и… внимания. Он подошел к прилавку, и его шаги были неторопливыми, спокойными. — Добрый день. Не ожидал вас здесь увидеть в таком… амплуа.
— Добрый день, Дэвид, — ответила она, и ее голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. Она даже улыбнулась — краем губ, но улыбнулась. — Да, я… теперь работаю здесь. Помогаю Мире.
Он смотрел на нее. Не на ее фигуру в фартуке — хотя фартук был ей к лицу, белый шел к ее темным волосам, — а на лицо. Внимательно, как смотрят на картину, которую пытаются понять. Он видел все: отечность под глазами, которую не скрыл никакой тональный крем, бледность, легкую тень усталости в уголках губ, руки, которые все еще слегка дрожали, когда она касалась чашек. Он видел следы недавней бури — той, которую она пережила одна, без него, без чьей-либо помощи.
Но он ничего не сказал. Не спросил: «Что случилось?» или «Как вы себя чувствуете?». Его такт был безупречным. Вместо этого он кивнул, как будто ее новый статус — бариста в маленькой пекарне — был самым естественным делом в мире, как восход солнца или смена времен года.
— Это замечательно, — сказал он. — У Миры отличное место. Уютно. Домашне. И кофе, — он сделал паузу, и его губы тронула легкая улыбка, — как вы, наверное, уже поняли, лучший в районе.
— Я пока только учусь, — призналась Лора. — Но Мира говорит, что у меня талант.
— У Миры хороший вкус, — он кивнул. Потом его взгляд скользнул по сторонам, будто ища кого-то — или что-то. — А ваш грозный спутник? Шон, кажется?
— Он в комнате, — Лора махнула рукой в сторону подсобки. Она почувствовала, как тепло разливается в груди от того, что он вспомнил имя. — Спит. Мира за ним присматривает.
«Мира за ним присматривает». Фраза означала больше, чем просто «сидит с ним». Она означала систему поддержки — то, чего у Лоры не было с тех пор, как Люк начал пропадать по ночам. Друга, который не задает вопросов, не осуждает, не требует. Который просто берет и помогает.
Дэвид уловил это. Его аналитический ум, привыкший раскладывать информацию по полочкам и находить скрытые смыслы в сухих цифрах, быстро сложил пазл: Лора работает здесь, значит, у нее нет других источников дохода. Ребенок с ней, значит, не с кем оставить. Мира помогает, значит, ситуация экстренная — подруга не стала бы так рисковать своим маленьким бизнесом ради простой прихоти. Картина говорила сама за себя. Но опять же — ни слова вслух. Ни намека.
— Тогда мне не на что отвлекаться, — он мягко улыбнулся, и улыбка сделала его лицо почти мальчишеским. — Позвольте, пожалуйста, большой американо и две ваших бриоши с шоколадом. Те, что с посыпкой. Чтобы хватило сил до конца дня. У нас сегодня, — он вздохнул, — длинное совещание по бюджету.
— Сочувствую, — Лора улыбнулась уже свободнее. — Кофе — лучшее лекарство от скуки.
— Вы правы, — он кивнул. — И ваши булочки.
Лора кивнула и засуетилась. Ее движения были немного скованными, неуверенными, но точными — она помнила, что показывала Мира. Молоко для кофе — не доливать до края, оставить место для пены. Правильная кружка — большая, керамическая, с толстыми стенками, чтобы дольше сохраняла тепло. Щипцы для выпечки — не трогать булочки руками, клиенты не любят, когда в их еду тыкают пальцами.
Она чувствовала на себе его взгляд. Он не пялился — как пялятся мужчины на женщин в очереди за кофе, оценивающе, раздевая глазами. Он просто… наблюдал. Спокойно, без давления, как смотрят на что-то красивое и немного печальное. И в этом внимании не было ни жалости — той липкой, удушающей жалости, которая заставляет хотеть провалиться сквозь землю, — ни пошлого любопытства. Не было вопроса «что с тобой сделали?». Было просто присутствие. Как будто он давал ей пространство и время быть здесь, в этой новой роли, и принимал ее такой, какая она есть — с дрожащими руками, с синяками под глазами, с фартуком, завязанным на три узла, потому что она боялась, что он развяжется.