И… Лора.
Она что-то протирала тряпкой — какую-то чашку, кофемашину, прилавок — уже не важно. Ее руки двигались механически, монотонно. А когда она подняла глаза, они стали огромными, как у испуганной лани. В них плескался шок — чистый, животный шок, который бывает, когда видишь призрака. А следом — боль. Острая, режущая, как нож в живот. А потом — боль сменилась тем, что было страшнее: нарастающая, горячая, почти осязаемая ярость.
На секунду воцарилась ледяная тишина. Даже кофемашина, казалось, перестала урчать. Даже Шон в подсобке, который минутой раньше что-то бормотал во сне, замолчал. Воздух стал плотным, как желе. Люк стоял как вкопанный, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как проваливается пол, как стены сдвигаются, чтобы раздавить его.
Мира первой нарушила молчание. Она шагнула вперед, выходя из-за прилавка, и встала так, чтобы заблокировать собой Лору. Буквально. Как щит. Как телохранитель, который готов принять удар.
— Чем могу помочь? — ее голос прозвучал ледяно-вежливо, как у робота-консьержа, но в нем отчетливо слышалось стальное лезвие. Каждое слово было заточено.
Люк сглотнул. Горло пересохло, язык прилип к небу. Его взгляд не мог оторваться от Лоры — от ее дрожащих рук, от ее побелевших костяшек, от ее глаз, которые метали молнии.
— Эм… — он замялся, как школьник у доски, который не выучил урок. — Капучино. И… эспрессо. С собой.
— Будет сделано, — сказала Мира, и ее взгляд ясно говорил: «Быстрее делай заказ и проваливай. Пока я не позвала полицию. Или пока не ударила тебя этой кружкой». Она развернулась и взялась за кофемашину, двигаясь с преувеличенной аккуратностью, почти театральной. Каждое ее движение — как она достала молоко, как вскипятила его, как насыпала зерна в кофемолку — было ударом молота по его самооценке.
Пока Мира готовила, тишина снова натянулась, как струна, которая вот-вот лопнет. Люк не выдержал. Он не мог молчать, хотя понимал, что каждое его слово будет лишним, глупым, неправильным. Его глаза снова нашли Лору. Она уже не смотрела на него с шоком. Шок прошел. Осталась только тяжелая, свинцовая тишина обиды и обвинения.
— Что ты тут делаешь? — пробормотал он, и тут же понял, как глупо и жестоко звучит этот вопрос. Будто она не имела права здесь быть. Будто она была призраком из прошлого, который явился его преследовать. Будто она была виновата в том, что он наткнулся на нее.
Лора медленно выпрямилась. Очень медленно. Как будто поднималась из-под воды, с глубины. И когда она выпрямилась, она стала выше. Казалось, она вырастала за прилавком, наполняясь силой, которой он не видел в ней раньше. Силой, рожденной болью и отчаянием.
— Работаю, — ответила она четко, раздельно, и каждое слово было как пощечина, как удар хлыста. — Работаю, представляешь? — она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Какой-то урод кинул семью, денег на жизнь не оставил, а ребенок есть. Кушать хочет. Вот и приходится вставать на ноги. Выкручиваться.
Его щеки запылали огнем. «Урод». Она назвала его уродом. Прямо в лицо. И он не мог возразить. Не мог сказать «я не урод», потому что это было бы ложью. Он был уродом. Он кинул семью. Он не оставил денег — алименты он пообещал, но еще не перевел ни копейки. Он был именно тем, кого она описала.
— Молодец… — глупо пробормотал он, не зная, что еще сказать. Слова вылетали сами, как пули из разряженного пистолета. — Уже на ногах. А где… где сын?
Он пожалел об этом вопросе в ту же секунду, как он сорвался с языка. Что он хотел услышать? Что Шон скучает? Что Шон плачет по ночам, потому что папа ушел? Что Шон уже забыл его лицо? Зачем ему эта боль?
Ее глаза вспыхнули — темным, опасным огнем.
— Спасибо за похвалу, не стоило так напрягаться, — ее голос был ядовито-сладким, как сироп, в который подмешали мышьяк. — А как сын… тебе не должно волновать. Ты сам выбрал. Он с мамой. С той, которая его не бросила. Которая не сказала, что он «ошибка».
Последние слова она произнесла с особенным нажимом, и они ударили его прямо в солнечное сплетение. «Ошибка». Он сказал это. Он сказал Анжеле: «Это ошибка. Всё было ошибкой». И теперь это слово возвращалось к нему бумерангом, готовое ударить по лицу.
Люк почувствовал, как его собственное прошлое — его вина, его подлость, его трусость — наваливаются на него здесь, в этой уютной пекарне, пахнущей ванилью и кофе, под взглядами этих двух женщин. Одна смотрела с презрением, другая — с ненавистью. И обе были правы.
Он хотел сказать что-то, что смягчило бы удар, оправдало бы его хоть немного в ее глазах. Что-то человеческое, теплое, прощающее. Но слова, которые он нашел, были пустыми, как консервные банки из-под ветра.