— Лора, я же… я же не зла тебе желаю. Просто… — он запнулся, подбирая слова. — Живи дальше.
«Живи дальше».
Эта фраза, такая лицемерная и пустая, такая дежурная и бездушная, стала последней каплей. Переполнила чашу терпения. Сломала последнюю плотину.
Злость, которую Лора сдерживала все это время — дни, недели, месяцы унижений и молчания, — вырвалась наружу. Но она не кричала. Крик был бы слишком простым, слишком быстрым. Она прошипела, наклонившись через стойку так, что он почувствовал ее дыхание — горячее, прерывистое, пахнущее мятой от жвачки, которую она жевала перед его приходом.
— Живи дальше? — повторила она, и каждое слово было как удар ножом. — Ты пришел сюда, от своей новой, зажравшейся жизни, по приказу своей новой начальницы, — она почти выплюнула последнее слово, — и говоришь мне «живи дальше»? Ты, который оставил меня одну с грудным ребенком без копейки денег? Ты, который врал мне два года? Ты, который смотрел мне в глаза и говорил, что любишь, а сам трахал свою боссихену? — ее голос дрожал, срывался, но она держалась. — Просто уйди. Уйди и не смей больше здесь появляться. Никогда. Ты меня слышишь? Никогда.
Мира в эту секунду с грохотом поставила два стаканчика с кофе на прилавок. Грохот был таким, что звякнули ложки в подстаканниках.
— Ваш заказ готов, — сказала она, и ее голос был холоднее, чем лед в Антарктиде. — С вас восемь долларов пятьдесят центов. И будьте добры больше не беспокоить мой персонал. Иначе я вызову полицию. И скажу, что вы угрожали.
Люк судорожно достал деньги — смятые купюры из кармана брюк, — швырнул их на стойку, даже не считая, схватил кофе и, не глядя больше ни на кого, не прощаясь, не оборачиваясь, выбежал на улицу. Дверь хлопнула за ним с такой силой, что колокольчики зазвенели в последний раз — жалобно, надорванно, как прощание.
Он шел обратно в офис, почти бежал, петляя между прохожими, задевая плечами витрины, не видя ничего перед собой. Горячий кофе плескался через край, обжигая пальцы, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только жар стыда и унижения, который сжигал его изнутри. Жар, который был сильнее любого огня.
Он видел ее глаза. Не полные боли — боль прошла, остался только шрам. Не полные слез — она выплакала их раньше. А полные чистого, холодного, абсолютного презрения. Презрения, которое хуже ненависти. Ненависть можно простить. Презрение — нет.
И слова «он с мамой» резали его, как ножи, как бритвы, как осколки стекла, которые он разбил в спальне Анжелы. Он был не отцом. Он даже не был «бывшим». Он был «тем уродом», «который кинул семью». Он был кем-то, чье имя не хочется произносить вслух. И даже пытаясь сделать что-то нейтральное — купить кофе, исполнить поручение начальницы, — он снова оказался виноватым. Вторгся на чужую территорию. Напомнил о себе. Причинил боль просто своим присутствием.
Он вышел оттуда не просто расстроенным. Не просто подавленным. Он вышел опущенным. Уничтоженным. Растоптанным. Как червяк, который выполз на асфальт после дождя и попал под подошву ботинка.
И где-то в глубине души, под толщей самооправдания, под слоями «я не хотел», «так сложились обстоятельства», «она меня вынудила», пробился первый, крошечный росток понимания. Понимания того, какую бездну он вырыл между собой и тем, что когда-то называл своей семьей. Бездну, через которую нет моста. Бездну, которую не заполнить деньгами, не залечить извинениями, не забыть со временем.
И через эту бездну теперь смотрели на него глаза Лоры. Не с любовью, не с тоской, не с надеждой. С холодной, ледяной ненавистью.
И, что было страшнее всего, он знал, что заслужил это.
Вернувшись в офис, он поставил кофе на стол Анжелы — капучино для нее, эспрессо для себя — и сказал:
— Твой кофе.
Она взяла стаканчик, отпила глоток, поморщилась.
— Теплый, — сказала она. — В следующий раз бегай быстрее.
— Да, — кивнул он, не поднимая глаз.
— И что с тобой? Ты бледный, как смерть, — она посмотрела на него внимательнее. — Случилось что-то?
— Нет. Все в порядке.
Он врал. И она знала, что он врет. Но не стала спрашивать дальше. Ей было все равно. Она развернулась к монитору, давая понять, что разговор окончен.
Люк вышел из кабинета, закрыл за собой дверь, прислонился к стене. Закрыл глаза. Перед глазами все еще стояла Лора — в фартуке, с дрожащими руками, с ненавистью в глазах. И где-то там, в подсобке, спал его сын. Его сын, которого он не видел неделю. Который, возможно, уже забыл его лицо.
«Ты сам выбрал», — сказала она.
И она была права.
Он выбрал. И теперь ему предстояло жить с этим выбором. Каждый день. Каждую ночь. В холодной постели рядом с женщиной, которая не спросит, как прошел его день, потому что ей все равно. В пустом кабинете, где никто не скажет ему «доброе утро, папа». В мире, где нет ни смеха Шона, ни запаха детского шампуня, ни улыбки Лоры.