И тут она увидела их.
Вдалеке, у выхода к стоянке, стояли Люк и женщина. Высокая, подтянутая, в элегантном пальто. Ее жесты были уверенными, властными. Анжела, — догадалась Лора с ледяной ясностью. Та самая «особа». Та самая причина. Та самая новая жизнь.
Она замерла, как подстреленная птица. Боль ударила с новой силой, но теперь к ней примешивалось жгучее любопытство и омерзение. Она видела, как Люк, заметив ее силуэт (он всегда чувствовал ее на расстоянии), резко занервничал. Он что-то быстро говорил женщине, почти вталкивая ее в низкий, спортивный автомобиль. Его движения были суетливыми, полными страха — не за нее, Лору, а за то, что его миры столкнутся. Машина тронулась с места и исчезла в потоке.
Лора стояла, сжимая ручку коляски до побеления костяшек. И тут увидела, что Люк не уехал. Он развернулся и теперь быстрыми шагами шел прямо к ней. Его лицо было искажено раздражением и какой-то виноватой агрессией.
Она не стала убегать. Подняла голову и ждала, превратившись в статую из льда и боли.
Он остановился прямо перед ней, перекрывая дорогу.
— Ты теперь всегда будешь меня сторожить? — выпалил он, и в его голосе слышались усталость и злость. Злость на нее за то, что она здесь, за то, что она заставляет его чувствовать себя виноватым.
— Да кто тебя сторожит? — ее голос был тихим, но каждое слово резало, как лезвие. — Я гуляю. После работы. Со своим ребенком. У меня есть на это право. Или твоей новой хозяйке парки тоже запрещены?
Он сжал кулаки.
— Он наш.
Эти два слова, прозвучавшие с его губ, взорвали ее. Она сделала шаг вперед, и ее глаза вспыхнули таким холодным пламенем, что он невольно отступил.
— Нет. Он мой. И только мой. У него больше нет отца. Отец умер. В тот день, когда сказал, что уходит «по-нормальному».
— Не перегибай палку, Лора, — прошипел он, но в его тоне уже не было прежней уверенности. Была лишь досада и желание поскорее закончить этот неприятный разговор.
— Все. Уйди с дороги, Люк. Не трогай нас. Иди к своей богатой даме. Она вообще в курсе, что у тебя есть сын? Или и для нее ты «свободный холостяк с больной мамой»?
Он побледнел. Ее удар попал точно в цель. Его лицо исказила гримаса стыда и гнева.
— Я… я скину тебе деньги завтра. На карточку. Для Шона.
Это было последней каплей. Деньги. Откуп. Попытка залатать дыру в совести парой банкнот.
— Не напрягайся, — ледяным тоном бросила она ему в след, уже разворачивая коляску. — Лучше потрать их на цветы для своей принцессы. Нам они не нужны. Мы справимся сами. Как смогли бы и семь лет назад, если бы я знала, кого впускаю в свою жизнь.
Она не стала оглядываться. Она пошла прочь от него, спиной прямой, шагом твердым, хотя внутри все сжималось от боли. Она слышала, как он что-то прокричал ей вдогонку, но ветер унес его слова. Они не имели значения.
Лора шла, глядя прямо перед собой, а Шон в коляске что-то весело лопотал, хватая ручками падающие листья. Она смотрела на него, и чувствовала, как та ледяная скорлупа, в которую она заключила свое сердце, становилась еще крепче. Он пытался говорить о деньгах, о помощи, о прошлом. Но для нее это прошлое было мертво. Оно сгорело в пепел его предательства и ее сегодняшней ярости. Остался только пепел, холодный ветер и дорога вперед. Одна. Но не безоружная. У нее был сын. Была подруга. Была работа. И была теперь абсолютная, кристальная ясность: Люк Моррисон больше не существует. Остался лишь неприятный осадок, который нужно было стряхнуть с ног, как пыль с этой парковой дорожки. И она это сделала.
Глава 16. Зародыши будущего
Дэвид: Бремя без права на вмешательство
В своем кабинете, заваленном отчетами и финансовыми моделями, Дэвид Картер не находил себе места. Цифры на экранах мониторов расплывались, уступая место другому, более тревожному образу. Уставшие глаза Лоры. Ее сжатые, но не сломленные плечи за прилавком. Фраза Миры: «…ей сейчас очень нужна была какая-то опора».
Он откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. Его мир был миром логики, просчитанных рисков и взвешенных решений. Но тут логика давала сбой. Что он мог сделать? Он был для нее практически незнакомцем. Вежливым незнакомцем, который помог со ступеньками и купил кофе. Его воспитанность и уважение к личным границам не позволяли просто взять и позвонить по той визитке. Это было бы навязчиво. Могло быть воспринято как снисхождение или, что хуже, как интерес мужчины к уязвимой женщине. А он… он не хотел, чтобы его интерес воспринимали так. Его интерес был глубже. Человечнее.