— Она ушла! — прошипела Анжела. — Все кончено, ты мне обещал! Ты обещал, что она не будет тебя беспокоить! И что я вижу?! Она приходит сюда, в мой офис, хамит мне, оскорбляет меня в моем же кабинете!
Ее голос срывался на истеричный, визгливый шепот, который был страшнее крика.
— Дорогая, успокойся, — Люк метался между желанием догнать Лору (чтобы что? извиниться? закричать? умолять?) и необходимостью успокоить Анжелу — женщину, от которой зависело его будущее. — Она просто… она просто расстроена, она не хотела…
— Не хотела? — Анжела вырвала руку, отступила на шаг. Ее лицо исказила ярость — неприкрытая, дикая, животная. — Ты видел, что она себе позволяла? Ты слышал, как она со мной разговаривала? «Особа»? «Грязно»? Кто она такая, чтобы так со мной разговаривать?
Он видел, как ее лицо искажается, как краска гнева заливает щеки, как в глазах загорается холодный, расчетливый огонь. Его новый мир, такой хрупкий и блестящий, такой дорогой и желанный, дал трещину. Из-за одного визита. Из-за одной женщины в кожаной куртке, которая бросила ключи на стол и ушла, не оглянувшись.
Он судорожно налил ей воды из графина — руки дрожали, вода плескалась на стол.
— Прости, — сказал он, подавая ей стакан. — Прости, пожалуйста. Она больше не появится. Я клянусь. Я поговорю с ней. Я сделаю так, чтобы она поняла.
— Ты уже должен был это сделать, — Анжела взяла стакан, но не отпила. Она смотрела на него поверх стекла, и в ее глазах был лед. — Ты мне обещал. Ты обещал, что разорвешь все связи. А она приходит сюда, как к себе домой. Что это значит, Люк? Что ты не справляешься?
— Я справлюсь, — сказал он, хотя сам в это не верил. — Дай мне время.
— Времени нет, — она поставила стакан на стол, не допив. — Ты знаешь, что будет, если отец узнает. Ты знаешь, что будет, если совет директоров узнает. Так что сделай так, чтобы я больше никогда не видела эту женщину. Ни здесь. Нигде. Понял?
— Понял, — кивнул Люк, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Анжела взяла свою сумку — маленькую, черную, из крокодиловой кожи, — поправила прическу и направилась к двери. У порога она обернулась.
— И, Люк, — сказала она. — У тебя есть неделя. Чтобы решить все вопросы. И чтобы доказать мне, что ты — тот, за кого себя выдаешь. Иначе наш разговор о свадьбе… будет пересмотрен.
Дверь за ней закрылась. Люк остался один в кабинете. Ключи Лоры все еще лежали на его столе — дешевый металл на дорогом дереве. Он взял их в руку, сжал, чувствуя, как они впиваются в ладонь. И заплакал — тихо, беззвучно, как плачут мужчины, когда никто не видит.
Потому что он потерял все. И только сейчас начал это понимать.
Лора вышла из кабинета в пустой, прохладный коридор. Дверь за ее спиной закрылась сама — с тихим, окончательным щелчком, отрезав звуки их ссоры, их крики, их ложь.
Первые шаги она сделала на автомате — ноги несли ее сами, без ее участия. Потом дыхание перехватило. Слезы, которые она сдерживала все это время — в кабинете, перед ними, перед его новой женщиной, — подступили к горлу, обожгли глаза. Она почти побежала к лифтам, отчаянно, судорожно нажимая кнопку вызова. Раз, два, три. Пожалуйста, быстрее. Пожалуйста, откройся.
Ей нужно было выбраться отсюда. Вдохнуть обычного воздуха — не кондиционированного, не стерильного, не пахнущего деньгами и предательством. Уйти подальше от этого ада из стекла и стали, от этого храма лжи, где ей пришлось сражаться за свое достоинство.
Лифт, наконец, пришел. Двери разъехались с тихим, вежливым звоном. Она шагнула внутрь, уткнувшись лбом в холодную стену, и позволила себе на секунду закрыть глаза, сжав виски пальцами. В голове гудело, сердце колотилось где-то в горле.
«Все, Лора, — сказала она себе. — Все кончено. Ты сделала это. Ты выдержала. Ты не сломалась. Ты не заплакала при них. Ты была сильной. Ты была выше. Ты победила».
Лифт плавно поехал вниз. Цифры на табло менялись — 9, 8, 7, — и с каждым этажом ей становилось легче дышать. Как будто она выныривала из глубокой воды, из черной, холодной глубины, на поверхность, где есть свет и воздух.
Когда двери открылись на первом этаже, она собралась с духом. Вытерла ладонью предательски навернувшиеся слезы (не плакать, не сейчас, не здесь). Поправила куртку. Глубоко вздохнула и сделала шаг вперед.
И замерла.
Прямо перед дверями лифта, будто поджидая кого-то — или, может быть, просто проходя мимо, но задержавшись, — стоял Дэвид.
Он был в пиджаке — сером, строгом, с тонкой полоской, — без пальто, в руках держал кожаную папку с документами. Его светло-русые волосы были чуть взъерошены — может быть, от ветра, может быть, от того, что он провел рукой по голове в раздумьях. Его спокойный, внимательный взгляд, такой глубокий и теплый в своей серости, был устремлен прямо на нее.