— Если ты не скажешь, я узнаю сам, — добавил он тихо. И это не было угрозой. Это было обещание. Он действительно мог бы. У него были ресурсы, связи в этом здании, доступ к базам данных, к отделу кадров, к людям, которые знают всех и вся. Он бы докопался. Рано или поздно. Тихо, без шума, но неотвратимо.
И от этого она сломалась.
Не в истерике. Не в крике. Не в рыданиях, от которых сотрясаются стены. А в простом, уставшем, человеческом признании. В том, что бывает, когда заканчиваются силы притворяться. Когда больше нет смысла держать лицо.
— Я… — она сглотнула, провела рукой по лицу, вытирая то, что уже не скроешь. — Я отдала ключи. Отцу ребенка. И всё.
Она выдохнула эту фразу, как выдыхают дым после долгой затяжки. И в ее голосе прозвучала вся окончательность этого жеста — звон ключей о стол, поворот спиной к прошлому, шаг в неизвестность. Конец. Финал.
Она не сказала имя. Не сказала, кто этот человек. Не сказала, что он работает здесь, в этой башне, может быть, этажом выше или этажом ниже. Но она сказала достаточно. «Отец ребенка». «Здесь». Дэвид — аналитик, человек, который привык складывать два и два, — уже сложил. Не всё. Но достаточно, чтобы картина начала проясняться.
Что-то екнуло у него внутри. Не жалость — жалость была бы слишком простым словом. Что-то более глубокое, более древнее, то, что мужчины называют «чувством справедливости», когда оно переходит в «чувство мести». Он стиснул зубы так, что мускулы на скулах напряглись, обозначив жесткие, острые линии на его обычно спокойном лице.
«Отец ребенка». Значит, тот, кто бросил ее, тот, кто оставил женщину с младенцем без средств к существованию, тот трус, который сбежал от ответственности, работал здесь. В этом здании. В «Атлас Консалтинг». Возможно, он даже знал его. Возможно, здоровался с ним в коридоре. Возможно, сидел с ним в одном совещании. Чертовски возможно.
Острая, холодная волна гнева прокатилась по нему, обжигая внутренности, как кислота. Он не был человеком бурных эмоций — коллеги шутили, что у него вместо сердца калькулятор, — но сейчас, в эту секунду, он понял, что готов убить. Не в переносном смысле. В прямом. Найти этого человека, схватить за горло и спросить: «Как ты мог? Как ты посмел?»
Но он взял себя в руки. Сжал волю в кулак. Сейчас нужно было не это. Сейчас нужно было ее. Ее боль, ее слезы, ее усталость — вот что было важно в эту минуту. Месть подождет. Она никуда не денется.
Он сделал шаг ближе. Один шаг, сокративший дистанцию между ними до полуметра — расстояния, которое позволяло говорить тихо, но не вторгалось в ее личное пространство. Он не касался ее. Не пытался обнять. Он просто стоял рядом, и в этом «рядом» было всё: принятие, поддержка, обещание.
— Хорошо, Лора, — сказал он, и его голос был ровным, как струна. — Давай пройдем. В парк. — Он кивнул в сторону выхода. — Там, через дорогу. Пройдемся. Говорить не обязательно. Просто пройдемся. Подышим воздухом.
Она тупо посмотрела на часы на его запястье. Классические, с кожаным ремешком, без наворотов. Стрелки показывали половину двенадцатого. Рабочее время. Совещания. Отчеты. Планерки. Встречи.
— Но у тебя же работа… — начала она, и в ее голосе прозвучало удивление. Она не привыкла, чтобы кто-то ставил ее выше работы. Люк всегда ставил работу выше нее. Выше Шона. Выше всего.
— Ничего не случится за полчаса, — отрезал он, и в его тоне не было места возражениям. Он сказал это так, будто отмена всех совещаний мира, срыв всех дедлайнов, потеря всех контрактов не стоила и капли ее текущего состояния. Будто она была важнее. Будто ее слезы стоили больше, чем любой финансовый отчет.
Он не договорил, но Лора услышала. Она услышала, что для него есть вещи поважнее работы. И это — не клише. Это — правда. Она чувствовала это в его голосе, в его взгляде, в его напряженных скулах.
Этот человек, этот почти никто в ее жизни — с которым она познакомилась случайно у ступенек, с которым пила кофе в пекарне Миры, который оставил ей визитку с телефоном, — был сейчас рядом. В самое горькое, позорное и одинокое время. Он не бежал от ее проблем, как все остальные. Не говорил «позвони, если что», зная, что она не позвонит. Не говорил пустых утешений — «всё наладится», «он не стоит твоих слез», «будет лучше». Он просто предлагал прогулку. Просто быть рядом. И в этом было больше человечности, чем во всем, что она видела за последние месяцы.
Больше, чем в словах Люка, который каждое утро обещал вернуться пораньше и возвращался за полночь. Больше, чем в объятиях Люка, которые стали редкими и какими-то чужими. Больше, чем в его поцелуях, которые она выпрашивала, как подачку.