Она молча кивнула. Слова были не нужны.
Они вышли из холодного, кондиционированного холла — из мира стерильного воздуха, искусственного света и дежурных улыбок — в теплый, живой воздух осеннего дня. Солнце, которое еще утром казалось таким далеким и холодным, теперь припевало по-настоящему, разливая по улицам жидкое золото. Ветер стих, и листья на деревьях висели неподвижно, как на картине.
Он повел ее не куда-то, не в кафе, не в ресторан, а через дорогу, в тот самый сквер, где они встретились в первый раз. Тот самый сквер со ступеньками, которые он помог ей преодолеть. Скамейки, усыпанные листьями. Старые липы, роняющие желтую листву. И стеклянная башня «Атласа» на заднем плане, отражающая облака.
Ирония не была потеряна для нее. Здесь все началось. Здесь, возможно, начиналось что-то новое. Или заканчивалось что-то старое. Она еще не знала. Но она чувствовала, что этот сквер — не случайность. Что-то свело их здесь. Дважды. Может быть, трижды — уже сегодня.
Первые минуты они шли молча. Не рядом — он чуть впереди, прокладывая путь, но постоянно оглядываясь, чтобы убедиться, что она идет следом. Он не давил разговорами, не задавал вопросов, не требовал объяснений. Просто шагал рядом, давая ей время прийти в себя, смотать в клубок расползшиеся нервы, собрать осколки разбитого сердца.
Они обогнули сквер по периметру, прошли мимо фонтана, который уже не работал — вода была слита на зиму, и в чаше лежали сухие листья. Мимо детской площадки, где молчали качели и пустовала горка. Мимо скамейки, на которой она сидела в прошлый раз, кормя Шона.
Лора шла и постепенно чувствовала, как напряжение отпускает. Плечи опускались, дыхание становилось глубже, сердце переставало колотиться как бешеное. Парк действовал на нее, как лекарство. Или, может быть, не парк. Может быть, человек рядом.
Потом, когда ее дыхание выровнялось, когда слезы высохли и лицо перестало гореть, он начал задавать вопросы. Не о боли. Не о Люке. Не о том, что произошло в кабинете. О ней.
— Училась чему-нибудь, кроме управления коляской по городским джунглям? — спросил он, и в его голосе прозвучала легкая, почти незаметная ирония.
— Дизайнер, — сказала Лора, и впервые за долгое время в ее голосе появилась гордость. — Интерьеры. Закончила колледж, потом несколько лет фрилансила. Рисовала чужие гостиные, чужие спальни. Создавала уют для других.
— А для себя?
— Для себя… — она задумалась. — Для себя как-то не успела. Сначала учеба, потом работа, потом Люк, потом Шон. Все время казалось, что успеется. Что будет завтра. А завтра не наступило.
Он не прокомментировал. Просто кивнул, давая ей пространство.
— Чем увлекалась, когда мир был… проще? — спросил он, и этот вопрос вернул ее в прошлое — в то время, когда она еще не знала, что такое предательство. Когда верила, что любовь — это навсегда. Когда просыпалась с улыбкой, а не с тяжестью в груди.
— Рисовала, — сказала она. — Много. Всегда. Акварелью, карандашом, углем. У меня был блокнот, который я таскала с собой везде. Наброски, портреты, пейзажи. А потом… потом я перестала. Не знаю почему. Просто перестала.
— Может быть, потому, что рисовать — это видеть красоту, — сказал Дэвид. — А ты перестала ее видеть. В какой-то момент.
Лора промолчала. Потому что он был прав.
Его вопросы были легкими, нейтральными, почти невесомыми. Они не требовали от нее исповеди, не заставляли копаться в ранах. Они заставляли ее вспомнить, что она — не только брошенная мать, не только жертва, не только «бедная Лора, которую кинули». Она — человек с историей. С прошлым. С мечтами. С талантом.
Она отвечала скупо, сначала односложно — «да», «нет», «не знаю». Потом чуть развернутее — «помню», «было дело», «когда-то». Потом, когда лед начал таять, она уже сама рассказывала — о бабушкиных пирогах, о своей первой выставке в колледже, о клиенте, который заказал у нее проект гостиной в японском стиле, а потом не заплатил. О своих старых, запылившихся мечтах о собственной студии дизайна, о фрилансе, о свободе.
Он слушал, кивая, иногда задавая уточняющий вопрос — не перебивая, не перетягивая одеяло на себя, не вставляя «а вот у меня…». Он просто слушал. По-настоящему. И постепенно, под его спокойным, внимательным взглядом, лед внутри нее начинал таять. Не полностью — до полной оттепели было еще далеко. Но трещины появлялись. И сквозь них пробивался свет.
Полчаса пролетели незаметно. Как одно мгновение. Как один вдох. Как один глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душной комнате. Лора сама удивилась, когда случайно посмотрела на телефон — экран засветился, показывая время. Пролетело полчаса? Ей казалось, прошло пять минут.