Шон. Мира.
— Мне нужно, — она прервала свой рассказ о любимом художнике — Климте, о котором она могла говорить часами, — на полуслове. — Сына забрать. Мира сидит с ним. Она, конечно, справится, но я обещала вернуться через час. А уже…
— Конечно, — он сразу же остановился. — Я не буду задерживать. — Он посмотрел на часы на своем запястье, потом на нее. — Ты сама доберешься или проводить?
— Сама, — сказала она. — Я уже в порядке. Спасибо.
Они стояли на краю парка, у выхода, где дорожка встречалась с тротуаром. Мимо проходили люди — кто-то с колясками, кто-то с собаками, кто-то просто спешил по своим делам. А они стояли, двое, которые почти не знали друг друга, но которые за полчаса стали ближе, чем некоторые за годы.
Лора впервые за этот день посмотрела на него по-настоящему. Не как на спасательный круг — который она схватила в отчаянии, не раздумывая. А как на человека. Живого, настоящего, с достоинством и внутренней силой. Серьезного, с легкими морщинками у глаз, которые говорили не о возрасте, а о привычке вдумчиво слушать — слушать не ушами, а сердцем. О привычке замечать то, мимо чего другие проходят.
— Спасибо тебе, Дэвид, — сказала она, и в этот раз благодарность была искренней, лишенной пафоса и дежурной вежливости. Она смотрела ему в глаза, и он видел, что она говорит правду. — За время. За… за то, что не прошел мимо. За то, что не побоялся подойти к заплаканной женщине в холле. За то, что… — она запнулась, подбирая слова, — за то, что просто был.
— Не за что, — ответил он просто. Не «обращайся», не «всегда пожалуйста», не «это мелочь». Просто «не за что». Как будто то, что он сделал, было в порядке вещей. Как будто любой на его месте поступил бы так же. Но Лора знала, что нет. Не любой. Только тот, у кого есть сердце.
Она пошла прочь, чувствуя его взгляд на своей спине. Теплый, внимательный, неотступный. Она не оборачивалась. Боялась, что если обернется, то не сможет уйти. Боялась, что если увидит его еще раз, то разреветься — уже от облегчения, от благодарности, от чего-то еще, чему она боялась дать имя.
Она шла, и с каждым шагом ей становилось легче. Воздух был свежим, солнце — теплым, листья — золотыми. Мир не рухнул. Она не рухнула. Она выстояла. И кто-то был рядом. Кто-то, кто не требовал, не просил, не давил. Кто-то, кто просто сказал: «Давай пройдемся».
Дэвид стоял и смотрел, как ее фигура удаляется — прямая спина, темная куртка, волосы, развевающиеся на ветру, — пока она не скрылась за углом, не растворилась в толпе. Потом медленно повернулся лицом к стеклянной башне «Атлас Консалтинг».
Его лицо, только что мягкое и внимательное, обращенное к Лоре, стало каменным. Губы сжались в тонкую линию, глаза сузились. В серых глазах, обычно таких спокойных, таких невозмутимых, зажегся холодный, опасный огонь. Огонь, который не греет. Огонь, который сжигает.
«Отец ребенка». Работает здесь.
Он знал это с того момента, как она произнесла эти слова. Знал, что тот, кто бросил ее, кто оставил женщину с младенцем без средств к существованию, находится в этом здании. Дышит одним воздухом. Пьет тот же кофе. Ходит по тем же коридорам.
А теперь, после их разговора в парке, у него появилось имя. Не прямое, нет — она не назвала его. Но он узнал достаточно. Узнал, что она училась на дизайнера, что жила в пригороде, что ее бабушка — ее опора, что она вернула ключи и сказала всё, что хотела. И у него были подозрения. Очень конкретные подозрения.
Он подумал о Люке Моррисоне. О том выскочке, который появился в «Атласе» полгода назад, которого привела Анжела, который сидел на утреннем совещании и говорил слишком громко, слишком настойчиво, слишком уверенно для человека, который только что пришел из ниоткуда. О его пустых глазах — глазах человека, который что-то скрывает. О его нервной улыбке — улыбке человека, который боится быть разоблаченным.
Глава 19. Факты и ядерная бомба
Путь на свой этаж Дэвид проделал с лицом, не выражавшим ровным счетом ничего, кроме сосредоточенности. Никто из встреченных в коридоре коллег не заметил бы ничего необычного — обычный Дэвид Картер, старший финансовый аналитик, идет по своим делам, погруженный в рабочие мысли. Но внутри него бушевал шторм. Не тот, что сметает все на своем пути с диким ревом, а тот, что поднимается в открытом океане — тихий, черный, смертоносный.
Каждое слово Лоры, каждый след боли на ее лице, каждое дрожание ее голоса, когда она говорила «отец ребенка», складывались в его голове в обвинительный акт. И он был готов его вынести. Не как юрист — как человек. Не как профессионал — как мужчина, который видел несправедливость и не мог пройти мимо.