Дэвид сжал кулаки, прислонившись лбом к холодному стеклу.
«Марта найдет, — подумал он. — Она всегда находит. А я… я решу, что с этим делать».
Тем временем в кабинете Анжелы атмосфера была густой, как смог. Тяжелой, липкой, почти осязаемой. Воздух, казалось, застыл, наполнившись электричеством и страхом.
Анжела ходила взад-вперед по кабинету — от стола к окну, от окна к столу, — ее каблуки яростно стучали по паркету, выбивая дробь, похожую на пулеметную очередь. Ее лицо было красным, глаза горели бешенством, руки дрожали. Она походила на тигрицу в клетке — загнанную, но опасную.
— Я это так не оставлю, — шипела она, не глядя на Люка. — Никто не смел! Никто! Врываться сюда, бросать ключи, хамить мне в моем же кабинете! Она посмела! Эта… эта… домохозяйка! Эта нищенка! Она посмела смотреть на меня сверху вниз!
— Анжела, дорогая, успокойся, — Люк пытался говорить мягко, но его голос дрожал от напряжения. Он все еще видел перед собой Лору — не сломленную, не плачущую, как в тот день, когда он уходил, а гордую, яростную, с горящими глазами и прямой спиной. Это был новый образ, и он его пугал. Потому что в этом образе не было места ему. Не было любви, не было тоски, не было просьб вернуться. Только ненависть. Чистая, холодная, окончательная.
Он подошел к Анжеле, попытался взять ее за руку, но она вырвалась.
— Я люблю тебя, правда, — продолжил он, чувствуя, как слова застревают в горле. — А это… это все прошлое. Я же тебе говорил. Мы скоро поженимся, как я и обещал. Твой отец уже знает, одобрил. Она просто хотела последний раз досадить… последний раз напомнить о себе… Она больше не появится, я клянусь.
— Ты уже клялся! — выкрикнула Анжела, резко разворачиваясь к нему. Ее глаза были мокрыми — от злости, от унижения, от страха. — Ты клялся, что она не придет! А она пришла! Ты клялся, что все кончено! А она бросила ключи на мой стол! Как ты объяснишь это моему отцу? Как ты объяснишь, что в мой кабинет врывается какая-то баба и оскорбляет меня?!
— Я объясню, — сказал Люк, хотя сам не знал, как. — Я скажу, что это бывшая сотрудница. Что она психованная. Что она…
Дверь в кабинет с силой распахнулась, ударившись о стопор с такой силой, что стопор отлетел, а дверь с грохотом врезалась в стену. Грохот разнесся по кабинету, заставив Анжелу взвизгнуть и отшатнуться.
В проеме стоял Дэвид Картер.
Его лицо было бледным — бледнее обычного, почти серым, как зимнее небо. Глаза — двумя ледяными осколками гранита, холодными, твердыми, неумолимыми. В них не было ни жалости, ни сомнения, ни тени колебания. Только чистая, беспримесная решимость. В его позе чувствовалась такая сила, такая мощь, что, казалось, он мог сдвинуть стены одним взглядом.
Он вошел не просто быстро — он влетел, сметая на своем пути невидимые преграды учтивости и субординации. Те самые преграды, которые он сам же и установил годами безупречной службы. Теперь он их разрушал. И ему было все равно.
Не глядя на Анжелу, не удостоив ее даже взглядом, он направился прямо к Люку. Его шаги были тяжелыми, чеканными, как удары молота. Каждый шаг отдавался эхом в тишине кабинета.
— Ты, — одно слово, вырвавшееся низким, хриплым рычанием. Слово, в котором было все: гнев, презрение, ненависть, разочарование и еще что-то, чему нет названия.
Прежде чем Люк успел среагировать — даже просто поднять руки, чтобы защититься, — Дэвид схватил его за лацканы пиджака. Схватил мертвой хваткой, так, что побелели костяшки пальцев. И с силой приподнял со стула, поставив на ноги, а потом прижал к книжному шкафу, который стоял у стены. Стеклянные дверцы шкафа задребезжали, папки с полок посыпались на пол — тяжелые, с документами, с цифрами, которые вдруг потеряли всякий смысл.
— Дэвид! — закричала Анжела. — Что ты делаешь?! С ума сошел! Отпусти его немедленно! Я вызову охрану!
Но в ее голосе, помимо гнева, прозвучал страх. Чистый, животный страх женщины, которая впервые в жизни столкнулась с тем, что ее власть ничего не значит. Ее деньги — пыль. Ее статус — дым. Потому что перед ней стоял мужчина, которому было плевать на деньги и статус.
Дэвид наконец повернул к ней голову. Один короткий, тяжелый взгляд — и Анжела замолчала, прижав ладонь к губам. В этом взгляде было столько презрения, что она почувствовала себя ничтожеством. Маленьким, жалким, ничтожным человеком, который всю жизнь притворялся королевой, но на самом деле был всего лишь шутом.
— Ты, — повторил он, обращаясь теперь к ней, но его взгляд все еще был прикован к перекошенному от шока и страха лицу Люка. — Ты все знала. Ты знала, что у него есть женщина, которая родила ему ребенка. Ты знала, что он живет с ней. И ты все равно… увела мужика из семьи. Сознательно. Целенаправленно. И приняла этого… идиота. В свою постель. В свою жизнь. В свою компанию.