— Я?! — Анжела попыталась вставить ноту презрения в свой голос, но получилось только истерично, визгливо, жалко. — Кого я увела?! Никого я не уводила! Он сам пришел! Сам сказал, что свободен! Сам предложил! Я не знала про ребенка! Он врал мне!
— Ты знала, — холодно сказал Дэвид, и в его голосе не было сомнений. — Ты всегда все знаешь, Анжела. Ты заказывала проверку. Ты знала про жену — ну или девушку. Ты знала про ребенка. И тебе было плевать. Тебе вообще всегда было плевать на всех, кто не в твоей «лиге». А эта женщина — она не в твоей лиге. Она выше. Намного выше.
Он перевел взгляд на Люка, и Анжела, которая попыталась было вставить еще что-то, отшатнулась от чистой, беспримесной ненависти в его глазах. Ненависти, которая не требовала объяснений. Ненависти, которая была самодостаточной.
— И ты, гребаный придурок, — сказал он Люку, и его голос стал тише, но от этого не менее страшным. — Ты оставил девушку одну с ребенком. С грудным ребенком. Без денег. Без жилья. Без поддержки. Ты ушел к другой — к этой, — он кивнул в сторону Анжелы, не глядя на нее, — и даже не оглянулся. Вы совсем охренели? Оба.
— Отпусти его, Дэвид! — крикнула Анжела, делая шаг вперед. — Это наше дело! Какое тебе дело до этого? До какой-то бабы с ребенком? Она тебе кто? Родственница? Знакомая? Любовница? Что ты лезешь?
— Какое дело? — Дэвид усмехнулся, и это было страшнее крика. Страшнее угроз. Страшнее всего, что Анжела когда-либо слышала. Потому что в этой усмешке было осознание собственного превосходства. Спокойное, непоколебимое, несомненное. — Вы оба — лживые, грязные люди. Вы оба предали человека, который верил вам. Вы оба разрушили семью. Вы оба думаете только о себе. И вы виноваты. Оба. Это факт. А на факты мне всегда есть дело. Это моя работа — иметь дело с фактами.
Он на секунду замолчал, давая словам осесть. В кабинете было тихо — так тихо, что было слышно, как тикают часы на стене.
— У нас с Люком будет ребенок! — выкрикнула Анжела вдруг, и ее голос сорвался на фальцет. — Я беременна! У нас будет семья! И я его люблю, и он меня! И ты не имеешь права…
Она не договорила.
Дэвид резко разжал пальцы, и Люк, не удержав равновесия, повалился на пол, с грохотом приземлившись на разбросанные папки. Дэвид сделал шаг назад, глядя на него сверху вниз. Его руки сжимались в кулаки — побелевшие костяшки, напряженные сухожилия. Он хотел ударить. Очень хотел. Каждая клетка его тела требовала справедливого возмездия. Каждый нерв кричал, что этот человек должен пострадать. Должен заплатить.
Но он был Дэвидом Картером. Он не делал этого. Не здесь. Не сейчас. Не опускался до их уровня.
Он смотрел на Люка, который сидел на полу, растерянный, испуганный, жалкий, с разорванным пиджаком и съехавшим набок галстуком. И в этом взгляде было не презрение — презрение было бы слишком мягким словом. Было отвращение. Чистое, абсолютное, физическое отвращение к тому, что один человек может сделать с другим.
— Мне противно даже дышать с вами одним воздухом, — выдохнул он с ледяным презрением, и каждое слово было как пощечина. Как удар. Как нож.
Он развернулся — резко, по-военному, — и вышел из кабинета. Дверь захлопнулась за ним с такой силой, что задрожали стекла в окнах, с полки упала еще одна папка, а Анжела вздрогнула всем телом.
В кабинете повисла оглушительная тишина. Тишина, которая бывает после землетрясения, когда все рухнуло, затихло, и только пыль медленно оседает на обломки. Тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Анжелы и тяжелым, хриплым дыханием Люка.
Люк медленно поднялся с пола. Его колени дрожали, руки тряслись, сердце колотилось где-то в горле. Он поправил пиджак — смятый, с оторванной пуговицей, — одернул рубашку. Потер шею, где лацканы оставили красные следы.
Анжела стояла у окна, повернувшись к нему спиной. Ее плечи дрожали — от злости, от страха, от унижения. Она впервые в жизни чувствовала себя бессильной. Впервые кто-то посмотрел на нее не как на наследницу империи, а как на обычную бабу, которая увела чужого мужика.
— Стой… стой, — прошептал Люк, глядя на нее. Его голос был севшим, чужим. — Ты это… специально сказала? Про беременность? Или… это правда?
Он не верил. Не мог поверить. Еще один ребенок? Еще одна ответственность? Еще одна цепь, которую на него наденут? Он только что избавился от одной семьи — и теперь должен строить новую? Это было выше его сил.