Анжела закрыла глаза на секунду. Когда она открыла их, в них было чистое, животное отчаяние — то самое, которое бывает у загнанного зверя, когда он понимает, что не вырвется.
— Нет, Люк, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Я… я беременна. Правда. На раннем сроке. Тест показал еле заметную вторую полоску сегодня утром. Я хотела сказать тебе вечером. — Она повернулась к нему, и на ее глазах блестели слезы — настоящие, не наигранные. — Я не знала, что еще ему сказать! Он был готов тебя убить! Ты видел его глаза? Он бы тебя прибил! Прямо здесь! В моем кабинете! Мы в опасности! Он знает! Он все знает!
— О боже, — Люк схватился за голову, запустил пальцы в волосы, сжал их так, что заболела кожа. — Анжела… что? Теперь правду знает еще один человек! И он знает твое… наше прошлое! Он знает про Лору! Про Шона! Про то, что ты увела меня из семьи! Если он расскажет твоему отцу — нам конец! Если он пойдет в совет директоров — меня уволят! Если он обратится в полицию по поводу алиментов — я сяду!
Он говорил быстро, задыхаясь, перескакивая с мысли на мысль, с угрозы на угрозу.
— Надо что-то с этим делать! Надо его успокоить! Надо дать ему деньги! Или… или подать на него жалобу за нападение! За угрозы! Он же напал на меня! Вон, следы на шее! Это статья!
Он метался по кабинету, как зверь в клетке, не находя выхода.
— Но почему он так отреагировал? — вдруг спросил он, останавливаясь. — Откуда он вообще знает про Лору?! Я ей ничего не говорил! Она ему не рассказывала — они же не знакомы! Откуда?
Мысль ударила его, как молния. Как разряд тока. Он замер, расширенными глазами уставившись в одну точку на стене. Потом медленно повернул голову к Анжеле. В его взгляде был ужас.
— Он… он знает Лору. — Люк говорил медленно, как во сне. — Я видел его в той пекарне. В пекарне Миры. Он заходил туда. А она… она там работает. Я видел ее за прилавком. А он заходил. Они… они разговаривали. Я не думал… Я не думал, что они могут быть знакомы… но они же встречались! Он помогал ей с коляской! Я видел! В тот первый раз!
— Что? — Анжела подошла к нему, схватила за руку. — Ты о чем? Они знакомы? Давно?
— Не знаю! — Люк вырвал руку. — Неделю, может, две! Она сидела дома! Как она вообще могла с ним познакомиться? Она же никуда не выходила! Только с Шоном гуляла! В парке! А он… он там гуляет! Черт! Черт!
В его голове начали складываться ужасные пазлы. Пекарня. Лора за прилавком. Дэвид Картер — постоянный клиент, который говорит Мире комплименты про булочки. Дэвид Картер, который помог Лоре с коляской в парке — и, наверное, разговорился, оставил номер, предложил помощь. Дэвид Картер — коллега, который сидит этажом выше. Дэвид Картер — теперь враг, который знает всю подноготную.
Связь казалась немыслимой, абсурдной, нереальной. Но больше не было других объяснений.
Его старая жизнь, в лице Лоры, только что самым жестоким и неожиданным образом ворвалась в его новую, шикарную жизнь. Не через звонок, не через письмо, не через случайную встречу на улице. А через человека, который был частью этой новой жизни — частью «Атласа», частью мира Анжелы, частью того самого стеклянного монолита, куда она пришла бросать ключи.
И привела с собой не просто боль, не просто слезы, не просто напоминание о прошлом. Она привела грозного, непримиримого судью в лице Дэвида Картера. Человека, который не боялся ни Анжелы, ни ее отца, ни совета директоров. Человека, которого невозможно купить — потому что у него есть принципы. Человека, которого невозможно запугать — потому что ему нечего терять.
Люк почувствовал, как почва под ногами, и так зыбкая, превращается в зыбучий песок. Как мир, который он строил два года, рушится за один день. Как все, чего он добился ложью и предательством, превращается в прах.
Он смотрел на Анжелу, на ее испуганное, растерянное лицо, на ее еще плоский живот, где, возможно, росла новая жизнь. Новая жизнь, которая должна была стать символом их любви (или их сделки). Новая жизнь, которая вместо этого стала новой цепью, новой ответственностью, новой ложью, которую придется защищать. Новой войной, которую придется вести.
И ему стало страшно.
По-настоящему, до костей, до дрожи в коленях, до холодного пота на спине. Не так, как бывает перед сложным совещанием или рискованной сделкой. А так, как бывает, когда понимаешь, что проиграл. Что загнан в угол. Что выхода нет.
Игра только начиналась — или, может быть, уже заканчивалась, он не знал. Но он знал одно: он уже проигрывал по всем фронтам. И Дэвид Картер был только началом.
— Что нам делать? — прошептал он, глядя на Анжелу пустыми, полными ужаса глазами.
— Не знаю, — ответила она. И впервые в ее голосе не было уверенности. Только страх. — Я не знаю.