Прикосновение было быстрым, лишенным тепла — не как у отца, а как у дальнего родственника, который выполняет обязанность. Лора заметила, что он даже не посмотрел Шону в глаза.
Потом его взгляд вернулся к ней. В нем не было ни любви, ни даже раздражения. Не было ничего. Только спешка и страх — липкий, животный страх. Страх быть увиденным. С ними.
— Ты как доберешься? Вызвать такси? Я скину денег.
— Мы доберемся, — сказала она глухо, сжимая ручку коляски до побеления костяшек. Она чувствовала, как пластик впивается в ладонь, и это было единственное ощущение, которое удерживало ее на месте.
— Отлично. Позвоню позже. Я… мне пора.
Он бросил это, уже отворачиваясь, не дожидаясь ответа, и почти побежал обратно к стеклянным дверям — быстрыми, нервными шагами человека, который опаздывает на свой собственный побег. Не оглянулся ни разу. Даже когда охранник открыл ему дверь, он не обернулся. Стекло захлопнулось за ним с глухим, окончательным звуком.
Лора стояла, ощущая ледяную пустоту внутри, гораздо более пронзительную, чем утренний холод. Дождь снова усилился — мелкий, назойливый, он затекал за воротник куртки, стекал по щекам, смешиваясь с тем, что она отказывалась называть слезами. Он бежал от них. От нее и от их сына. Как от чумы. Как от ошибки, которую совершил семь лет назад и теперь не знал, как исправить.
И в этот момент она снова, совсем не к месту, вспомнила серые, спокойные глаза Дэвида. Взгляд, который видел в ней человека. А не проблему. Не угрозу. Не помеху. Три минуты случайного разговора — и этот незнакомец подарил ей больше тепла, чем Люк за последние полгода.
«Не думай об этом, — приказала она себе. — Это ничего не значит. Просто совпадение. Просто добрый человек».
Но сердце не слушалось. Оно колотилось где-то у горла, выстукивая странный, неровный ритм. Имя. Серые глаза. Руки, которые подняли ее коляску.
Она развернула коляску и пошла прочь, втягивая голову в плечи, сливаясь с серым, дождливым городом. Она не знала, сколько простояла под дождем, прежде чем двинуться с места. Пять минут? Десять? Шон молчал, глядя на мать снизу вверх, и в его глазах был вопрос: «Почему ты плачешь, мама? Разве дождь может быть таким соленым?»
Она не знала, что в тот самый момент, пока она стояла на площади, вжавшись в ручку коляски, Дэвид, поднявшись на лифте на двадцатый этаж «Атлас Консалтинга», прошел в свой кабинет — угловой, с панорамным видом на город, который был таким же серым, как его глаза. Он сел в кресло, но не включил компьютер, как собирался. Вместо этого он долго смотрел в окно на сквер внизу, туда, где еще минуту назад стояла женщина в синем платье.
Он видел, как к ней подбежал мужчина. Видел его жесты — отстраненные, нервные. Видел, как быстро он ушел, бросив ее. И видел, как она осталась одна — маленькая, мокрая фигурка у огромного здания.
Он не знал всей ее истории. Он не знал, как ее зовут — хотя она назвалась, и имя застряло в памяти, как заноза. Лора. Красивое имя. Старое. Он не знал, почему она стояла под дождем, сжимая коляску, и почему ее плечи дрожали. Но он чувствовал тень боли вокруг нее — ту самую, которую сам когда-то знал слишком хорошо.
В его собственной, упорядоченной жизни, где все было разложено по полочкам — работа, дом, одиночество, принятое как данность, — этот мимолетный образ вызвал странное, щемящее чувство. Будто он увидел что-то важное. Будто вселенная показывала ему ответ на вопрос, который он давно перестал задавать.
Дэвид отвернулся от окна, потер переносицу и потянулся к телефону. Но рука застыла на полпути. «Странно, — подумал он. — У меня через пять минут встреча с директором, а я думаю о незнакомке с коляской».
Он усмехнулся — одними уголками губ, без звука — и все-таки включил компьютер. Работа ждала. Она всегда ждала.
Но их пути только пересеклись. Вселенная, будто щелкнув счетчиком Гейгера, отметила эту точку — эту среду, этот дождь, эти ступеньки и эти серые глаза, встретившиеся с синими на несколько секунд дольше, чем требовалось для простой благодарности. Точку, из которой в будущем могла начаться новая линия. Пока еще едва видимая, как карандашный штрих на чистом листе. Или как трещина на льду — незаметная, но уже неизбежная.
Глава 3. Кабинет со стеклянными стенами
Лифт, стремительно взмывавший на двадцатый этаж, казался Люку камерой пыток. С каждой секундой давление нарастало, воздух становился плотным, как вода на глубине. Он смотрел на свое отражение в полированных дверях — лицо было бледным, почти серым, на лбу выступили капельки пота, и одна из них медленно поползла вниз, к переносице. Он судорожно вытер ее рукавом рубашки, поправил галстук — узел съехал в сторону, делая его похожим на подростка, который впервые надел «взрослую» одежду.