Дэвид смотрел на них — на мать и сына, — и чувствовал что-то странное и незнакомое. Не просто желание помочь. Не просто симпатию. Что-то глубже. Ощущение, что именно здесь, среди этой кажущейся неустроенности и борьбы, находится что-то настоящее, за что стоит бороться. Что-то, ради чего можно отложить в сторону все расчеты и холодную логику. Он еще не называл это чувство. Но оно было. Оно крепло с каждым днем, с каждой улыбкой Лоры, с каждой доверчивой ухмылкой Шона. И это пугало его меньше, чем он ожидал. Наоборот, это давало ту самую точку опоры, которой так не хватало в его идеально спланированном, но пустом мире.
Глава 30. Испытание и близость
Последние дни стали густой, тягучей чередой событий, в которой каждый был вынужден играть свою роль до изнеможения.
Для Люка и Анжелы это была премьера самого важного спектакля в их жизни. Они объявили о беременности семье Вандербильтов. Реакция была сдержанно-шоковой. Леонард Вандербильт сначала нахмурился, потом вздохнул, потом кивнул. «Дело сделано. Будем действовать по обстоятельствам». Его жена, мать Анжелы, прослезилась, но эти слезы были больше по ритуалу, чем от счастья. Беременность была принята как новый, не совсем удобный, но весомый фактор в общей бизнес-схеме. Люк и Анжела теперь изображали идеальную, счастливую пару, ожидающую ребенка. Они держались за руки на семейном ужине, обменивались нежными взглядами, которые были пусты и вымучены. Это была попытка искупить свою подлость хотя бы в глазах общества, замять скандал грядущим «семейным счастьем».
Для их отцов, Эдварда Картера и Леонарда Вандербильта, все свелось к звонку и деловой встрече. Старики говорили о репутации, о будущем компании, о недопустимости публичных скандалов. Леонард, скрипя сердце, поздравил Эдварда с «пополнением» в семействе партнера (такая вот извращенная формулировка). И снова, как мантру, повторил приглашение на свадьбу. «Компания – наше все, Дэвид должен это понимать». Эдвард, человек долга и традиций, хотя и видел цинизм ситуации, согласился, что присутствие будет «жестом доброй воли». Он передал это сыну как приказ, а не просьбу.
Для Миры и ее пекарни наступила передышка, окрашенная надеждой. Проверка закончилась с минимальными потерями. Репутацию предстояло восстанавливать долго, но Мира, с ее неукротимым духом, решила не просто открыться, а сделать рывок. «Будет капитальный ремонт! – заявила она Лоре. – Новый цвет, новые полки, может, даже еще один столик! Назло всем!» Дэвид, узнав о планах, не просто поддержал, а взял организацию на себя, пообещав открыть обновленную пекарню через неделю. Для него это был не только жест помощи, но и способ дать Лоре и Мире чувство контроля над своей жизнью.
Для Лоры же эти дни были странной смесью кипящей деятельности и внутреннего затишья. На работе она погружалась в задачи с головой, находя в них спасение от мыслей. Личная жизнь… она боялась этого слова. Что-то между ней и Дэвидом витало в воздухе – невысказанное, но ощутимое. Она ловила себя на том, что ждет его сообщений, улыбается его шуткам, чувствует себя в безопасности в его присутствии. Но страх, боль и горький опыт связывали ее по рукам и ногам. Она строила стену, кирпичик за кирпичиком, а Дэвид терпеливо стоял у подножия, не пытаясь ее сломать, но и не уходя.
И вот, посреди этого шаткого равновесия, грянул гром.
В середине дня, когда Лора сводила последние цифры в отчете, зазвонил телефон. Мира. И в ее голосе не было обычной энергии, только сдавленная тревога.
— Лапушка, у Шона… температура. Высокая. Он весь горит и плачет.
Мир Лоры сузился до размеров телефонной трубки. Все — работа, планы, невысказанные чувства — рухнуло в одно мгновение.
— Я сейчас. Еду.
Она написала Дэвиду коротко: «Ушла. У Шона температура. Срочно.» Не объясняя, не извиняясь. И бросилась домой.
Дома царила тихая паника. Шон, обычно такой улыбчивый и любопытный, лежал на диване, завернутый в плед, его лицо было красным, дыхание — частым и горячим. Он слабо плакал, и этот звук резал Лору, как нож. Мира металась, собираясь в аптеку.
— Впервые, — бормотала Лора, прижимая ладонь к его лобику. — Боже, впервые… Что делать? Вызывать скорую? Врача?
Ее уверенность, так тяжело завоеванная, испарилась. Она снова стала той потерянной, испуганной девочкой, только теперь на ее руках была хрупкая, горящая жизнь.