«Мама звонила. Сказать, что мама звонила. Срочно. У нее давление, или головокружение, или еще что-то. Она купится. Должна купиться».
Он прокручивал эту фразу в голове, как заевшую пластинку, меняя интонации, добавляя детали. «У мамы случился приступ. Ей показалось, что она теряет сознание. Я испугался. Ты же понимаешь». Анжела любила историю о его больной матери. Она делала его «настоящим» в ее глазах — мужчиной с обязательствами, с чувством долга. Иронично, что настоящая семья, настоящий ребенок как раз и были тем, что он от нее скрывал.
Двери лифта бесшумно разъехались, открывая мир мягкого света, бесшумных ковровых дорожек и холодного, дистиллированного воздуха, в котором пахло деньгами и чем-то неуловимо стерильным — как в операционной. Его каблуки глухо стучали по коридору, ведущему к угловому кабинету с панорамными окнами. Кабинету Анжелы. Хозяйки этого мира. Женщины, которая одним движением брови могла сделать его карьеру — или уничтожить ее.
Дверь была приоткрыта. Он постучал, уже входя.
— Прости за задержку, — голос его прозвучал натянуто-деловито, будто он только что вышел не с панической встречи с матерью своего ребенка, а с переговоров с трудным клиентом. Он старался говорить ровно, но внутри все дрожало — мелкой, противной дрожью, как желе на витрине.
Анжела сидела не за своим гигантским столом из черного дерева, на котором царил идеальный порядок — ни одной лишней бумаги, ни одной пылинки. Она была на низком диване у окна, за чашкой эспрессо. Окно выходило на запад, и сейчас, в это дождливое утро, небо было свинцовым, но Анжела, казалось, не замечала этого — она была центром своей собственной вселенной, и погода за стеклом была лишь декорацией.
Она была воплощением контролируемой элегантности: идеально сшитый блейзер из шерсти цвета слоновой кости, подчеркивающий линию плеч, белоснежная блуза из шелка — ни одной складки, ни одной морщинки, — прямые темные брюки, туфли на низком каблуке, которые позволяли ей ходить быстро и бесшумно. Темные волосы были собраны в низкий, строгий пучок, ни одной выбившейся пряди. Ей было двадцать девять, но в ее манерах, в ее спокойном, оценивающем взгляде чувствовалась власть, купленная не годами упорного труда, а правом рождения. Ее отец, основатель «Атлас Консалтинга», был номинальным председателем совета, но реальные рычаги давно и прочно находились в ее тонких, с безупречным маникюром, руках. Она получила компанию в подарок на двадцать пятый день рождения — не как игрушку, а как инструмент. И она научилась им пользоваться лучше, чем отец когда-либо мечтал.
Она не сразу ответила. Подняла глаза от планшета, который держала на коленях — экран отражал какие-то цифры, графики, диаграммы, но Люк не успел разобрать. Взгляд ее был холодным, как лезвие. Искусственный камин, встроенный в стену напротив дивана, отбрасывал на нее мерцающие оранжевые блики — тепло, которое не грело.
— Целых девять минут, Люк, — произнесла она тихо. Голос был ровным, без повышения тона, но каждый слог резал воздух, как скальпель. Она не смотрела на часы — она всегда знала время. — Наш разговор о слиянии с «Вермонт Групп» прервался на самом интересном месте. На твоих, кстати, финансовых прогнозах. И ты просто… исчез.
Она сделала паузу, давая ему возможность прочувствовать тяжесть этого «просто». В этом слове было все: и неуважение, и непрофессионализм, и разочарование.
Он подошел ближе, но не сел. Остался стоять, чувствуя себя школьником у директора, которому только что вызвали родителей. Его руки сами собой сжались в кулаки — но он заставил их расслабиться, спрятать в карманы брюк.
— Извини, это было… семейное. Неотложное.
— Семейное? — она медленно поставила чашку на стеклянный столик. Звук был звеняще громким в тишине кабинета — тонкий, опасный звон, как у бокала, который вот-вот треснет. — У тебя, если я правильно помню, семья — это твоя мать во Флориде. Которая звонит по воскресеньям. В три часа дня по ее времени. Сейчас среда. Одиннадцать утра по нашему. Что случилось такого неотложного?
Она знала. Она запоминала все детали — дни рождения, привычки, слабые места. Это было ее оружием. Создать иллюзию близости, запомнив мелочи, а потом использовать их как нож. Люк знал это. И все равно каждый раз попадался.
Люк почувствовал, как под рубашкой по спине стекает холодная струйка пота — медленная, липкая, как улитка. Он заставил себя улыбнуться, сделать легкое, смущенное движение рукой, будто отмахиваясь от нелепого недоразумения.
— Ты все помнишь. Да, мама. Но сегодня не воскресенье, а у нее… колики. Обострение. Она запаниковала, позвонила. Пришлось успокаивать, объяснять, как вызвать сиделку. Ты знаешь, возраст.