— Что он затеял? — в сотый раз спросила Анжела, глядя, как Дэвид, проходя по коридору, с легкой, несвойственной ему улыбкой смотрел в телефон. — Он не борется, не огрызается. Он… улыбается.
— Может, сдался? — неуверенно предположил Люк, но сам в это не верил. Картер не из тех, кто сдается.
— Не похоже, — проворчала Анжела, потирая виски. Ее одолевала странная усталость. Врач, ведущий ее беременность, сказал, что «беременность будет сложной, возможны осложнения, нужно максимально снизить уровень стресса». Но как снизить стресс, когда твой заклятый враг вдруг начинает вести себя как победитель, а не как загнанный в угол соперник? Это было непонятно. И от этого было еще страшнее. Это не было похоже на победу. Это было похоже на затишье перед бурей, в которой они не понимали правил.
Люк же чаще оставался один на один со своими мыслями. Сидя в своем кабинете, он ловил себя на том, что смотрит не на графики, а в окно, и вспоминает. Не страстные моменты с Анжелой, а простые, бытовые сцены с Лорой. Как она смеялась, когда он неудачно пытался приготовить ужин. Как спала, прижавшись к его спине, в их старой узкой кровати. Как светилась, впервые почувствовав шевеление Шона. И его сын… Как он там? Растет? Уже наверняка сидит. Или даже пытается ползать. Люк не знал. Он был вычеркнут из этой жизни. И теперь, глядя на странное спокойствие Дэвида и воображая Лору где-то в безопасности, он впервые ясно почувствовал цену своего выбора. Он променял живую, пусть и сложную, реальность на позолоченную клетку, в которой даже «победа» не приносила радости, а лишь временное облегчение от страха. Он вспоминал Лору, и в его душе, под толстым слоем цинизма и оправданий, шевельнулось что-то острое и горькое — сожаление. Не о том, что потерял женщину, а о том, что потерял себя и свое право называться отцом.
Разные миры вращались вокруг одной оси. Мира строила новое будущее на фундаменте из дрожжей и упрямства. Лора и Дэвид выстраивали хрупкий, но прочный альянс, скрепляемый юридическими документами и фотографиями спящего ребенка. Анжела и Люк барахтались в трясине собственных интриг, чувствуя, как почва уходит из-под ног, но не понимая, откуда придет удар. И пока Дэвид ставил последние визы на брачных документах, а Лора выбирала простое платье для похода в загс, часы тикали, отсчитывая время до того момента, когда все эти миры столкнутся с необратимой силой.
Глава 36. Право голоса и щит из плоти
Тишина после воскресной прогулки была обманчивой. Внутри Лоры все еще пела та странная, тихая мелодия — смесь умиротворения от солнечного дня и трепетного предвкушения завтрашнего. Завтра был день, когда слова, сказанные Дэвидом в ее кухне, обретут официальную силу на бумаге. Мысли путались: «Фиктивный брак. Щит. Контракт. Год». Но сквозь эту рациональную шелуху пробивалось что-то теплое и живое — образ его спокойных глаз над коляской, его твердое «говори мне сразу».
Чтобы заглушить внутренний гул, она решила заехать к Мире. В обновленной пекарне царил творческий хаос. Пахло свежей краской, корицей и победой. Мира, в новом фартуке и с пятном муки на носу, сияла, как маяк.
— Смотри! — она с гордостью указала на стеллажи. — Все по твоим чертежам! И столик у окна — для романтиков и мам с колясками. Твой стратег не подвел.
«Твой стратег». От этих слов Лора смущенно улыбнулась.
— Он... очень организованный, — промямлила она, разглядывая витрину.
— Организованный, хе-хе, — фыркнула Мира, подмигивая. — Девочка, он на тебя смотрит, как бухгалтер на безупречный баланс — с благоговением и желанием заархивировать навсегда. Не прозевай.
Лора отмахнулась, но щеки загорелись. Чтобы скрыть смущение, сказала, что выйдет подышать — и подождет Дэвида на улице. Ей нужно было побыть одной, собрать мысли в кучу перед завтрашней бурей, которая, по иронии, должна была принести ей спокойствие.
Вечерний воздух был прохладным и звонким. Она прислонилась к теплой кирпичной стене рядом с пекарней, закрыла глаза, вдыхая знакомый городской запах — кофе, выхлопы, опавшие листья. И вдруг — чувство. Чувство чужого, напряженного присутствия. Она открыла глаза.
Перед ней, загораживая свет уличного фонаря, стоял Люк.
Он был неузнаваем. Дорогой костюм висел на нем, как на вешалке, тень щетины лежала на впалых щеках. Но хуже всего были глаза — бегающие, запавшие, полные той самой лихорадочной усталости, которая бывает у людей, много врущих и боящихся разоблачения.
— Лора, — его голос прозвучал сипло, будто он долго не говорил. — Я... видел, как ты зашла. Решил подождать.