Платье висело на шкафу. Кремовое, из мягкого джерси, с длинными рукавами и высоким воротом. Ничего лишнего. Ничего от той Лоры, которая когда-то втайне листала свадебные журналы. Это был наряд для подписания важных бумаг. Лора надела его, и ткань мягко облегла ее фигуру. Она не чувствовала себя невестой. Она чувствовала себя агентом, идущим на секретную операцию, исход которой был жизненно важен.
Ровно в девять раздался стук. Дэвид. Он стоял на пороге в строгом темно-сером костюме, с едва уловимым запахом свежего паркета и чего-то пряного — его одеколона. Его взгляд скользнул по ней, быстрый, оценивающий, и Лора поймала в нем не одобрение, а нечто вроде облегчения, что она тоже воспринимает это всерьез.
— Вы прекрасно выглядите, — сказал он формально.
— Спасибо. Вы тоже, — ответила она. И добавила, уже тише: — Страшно.
Он на секунду замер, потом кивнул, и в его глазах появилась тень понимания.
— Мне тоже. Но мы идем на это вместе. Это главное.
Дорога в загс прошла в почти полном молчании. Только когда здание суда показалось впереди, Дэвид сказал, не глядя на нее:
— Отец будет там.
Лора сглотнула. Эдвард Картер. Последний судья.
— Хочет удостовериться, что ты не сошел с ума?
— Скорее, что я не поступаю безрассудно. Для него это синонимы, но второе — простительнее.
Зал бракосочетаний был маленьким, бездушным, пахнущим пылью и официозом. И в этом казенном пространстве, как истукан, стоял Эдвард Картер. Высокий, прямой, с лицом, на котором время и власть вырезали непроницаемую маску. Его глаза, такие же серые, как у сына, но холодные, как зимний гранит, уставились на Лору. Она выдержала этот взгляд, не опустив глаз.
— Отец, это Лора, — представил Дэвид, и в его голосе прозвучала стальная нота, которой Лора раньше не слышала. Нота, не допускающая возражений.
— Миссис Картер, — поправил старик, пожимая ей руку. Рукопожатие было коротким, сильным, без тепла. — Неожиданный поворот.
— Жизнь полна неожиданностей, мистер Картер, — парировала Лора, удивив саму себя.
— Надеюсь, вы оба отдаете себе отчет в масштабе этой… неожиданности, — сказал он, переводя взгляд на сына.
Церемония была выхолощенной и быстрой. Голос судьи бубнил стандартные фразы. «Согласны ли вы…» «…в горе и в радости…». Лора произносила «да» и думала о Шоне. О его безопасности. О крыше над головой. И о том, что стоит рядом не Люк, а этот молчаливый, надежный утес. Это было правильнее любой поэзии.
Потом Дэвид достал кольцо. Он не стал его демонстрировать, просто открыл бархатную коробочку. Лора мельком увидела не яркую вспышку, а сдержанный блеск. Он взял ее руку. Его пальцы были уверенными, но не властными. Он надел кольцо. Платиновая полоска, усыпанная мелкими, идеально ограненными бриллиантами, легла на ее палех, как влитая. Оно было тяжелее, чем казалось. И настоящее.
И тогда, прежде чем судья закончил, Дэвид наклонился. Лора замерла, ожидая формального, мимолетного касания губ. Но его губы коснулись не ее губ. Они мягко, почти благоговейно, прижались ко лбу. Это был поцелуй-печать. Поцелуй-обет. Поцелуй, закрывающий сделку и открывающий что-то совершенно иное. От этого простого, целомудренного жеста по спине Лоры пробежали мурашки, а в груди взорвался фейерверк из противоречий: неловкость, благодарность, щемящая нежность и ослепительная ясность — он здесь. По-настоящему.
Она подняла на него глаза. Его лицо было ближе, чем когда-либо. И в его обычно нечитаемых глазах она увидела то же смятение, тот же шок от собственного порыва. Они оба переступили какую-то невидимую грань.
После обмена бумагами они подошли к Эдварду Картеру. Он изучал их, как сложный отчет.
— Поздравляю, — сказал он сухо. Потом добавил, глядя на Дэвида: — Ты взял на себя серьезные обязательства. Не только юридические.
— Я знаю, отец.
— И ты, миссис Картер, — он повернулся к Лоре, — теперь часть семьи. Со всеми вытекающими привилегиями и… ответственностью. Надеюсь, вы цените жертву моего сына.
Лора почувствовала, как закипает. Жертва? Но Дэвид перехватил инициативу.
— Это не жертва, отец. Это выбор. Мой. И наш. — Он подчеркнул последнее слово.
Старик медленно кивнул. Взгляд его смягчился на долю миллиметра — не одобрение, а признание факта: сын вырос и пошел своим путем.
— Хорошо. Держите меня в курсе. — Он кивнул им обоим и удалился, его каблуки отстукивали четкий, одинокий ритм по казенному линолеуму.