Люк метался по огромной гостиной, как призрак. Он пытался задобрить ее, успокоить, быть тем опорным мужем, каким он должен был стать.
— Анжела, дорогая, может, хватит? Оставим все как есть. У них своя жизнь, у нас — своя. У нас скоро свадьба, ребенок… — его голос звучал устало и фальшиво.
— Оставим? — она обернулась к нему, и в ее глазах горел холодный огонь. — Оставим, чтобы он пришел на нашу свадьбу со своей новой женой? Чтобы все смотрели на них, а потом на нас? Чтобы отец спрашивал, как так вышло, что ты, Люк, устроил такую оперетку? Это не «их жизнь»! Это плевок в нашу!
Люк сжал кулаки. Он думал, что, отрекаясь от Лоры и Шона, он обретает свободу и легкую, блестящую жизнь. Он представлял, как Лора, сломленная и одинокая, будет нуждаться в нем, будет звонить, просить о помощи, и он, великодушный, будет иногда помогать, чувствуя себя благодетелем и хорошим отцом на расстоянии. А получил… полное и окончательное изгнание. Лора не только не сломалась — она нашла защиту у человека, чей авторитет был непререкаем. Она вышла замуж. За его, Люка, фактического врага в этой новой жизни. Ирония была горькой, как полынь.
А Шон… Люк закрыл глаза. Он видел всю беременность Лоры. Но это было словно кино — он наблюдал со стороны, иногда трогал живот, улыбался, но не чувствовал глубокой связи. Это было «для виду», часть образа будущего семьянина, который он тогда примерял. А теперь что? У Шона был новый папа. И у него, Люка, скоро появится второй ребенок — от женщины, которую он не любил, в браке, который был сделкой. Оба его отцовства были фальшивыми: одно — отвергнутое, другое — вынужденное. Он променял хрупкую, но настоящую связь на две пустые оболочки.
---
Тем временем вечерний свет мягко освещал фасад внушительного трехэтажного особняка в одном из тихих, старинных районов. Это был не просто «большой дом». Это была крепость из кирпича и времени. Дэвид, как и обещал, привез Лору и Шона смотреть.
Лора вышла из машины и замерла. Дом был красивым, с колоннами, большими окнами, ухоженным садом. Но он дышал таким холодным, неприступным величием, что ей стало не по себе.
— Дэвид, это… огромно, — прошептала она. — Нас тут всего трое. Мы потеряемся.
— Не потеряетесь, — он открыл тяжелую дубовую дверь. — Здесь каждая комната может обрести свою функцию.
Он вел ее по комнатам, и его голос, обычно такой деловой, звучал иначе — сдержанно, но с неподдельным желанием показать, убедить. Вот просторная гостиная с камином — «Зимними вечерами можно сидеть тут, Шон будет ползать по ковру». Вот библиотека, заставленная книгами до потолка — «Тут тихо, можно работать». Вот светлая комната с эркером — «Идеально для детской. Солнце целый день».
Лора шла за ним, и ее страх постепенно сменялся любопытством, а потом — странным чувством. Дэвид не просто показывал квадратные метры. Он рисовал картину их возможной жизни. Ее жизни. Жизни Шона. Он говорил «можно», «будет», «представляешь». Он впускал ее в свое пространство и предлагал сделать его своим.
Они поднялись на второй этаж. Он открыл дверь в главную спальню. Просторную, строгую, с огромной кроватью и еще одним камином.
— Это моя… наша, — поправился он, не глядя на нее. — Если ты захочешь. Рядом есть еще две спальни. Одна может быть твоей, если… если это будет комфортнее.
В его словах не было давления. Была щемящая честность и готовность дать ей все пространство, какое ей нужно. Даже в рамках одного дома.
Мысли Дэвида в этот момент были ясны и просты, как математическая формула, но наполнены непривычной эмоциональной составляющей. «Она боится. Это естественно. Нужно показать не стены, а возможности. Показать, что здесь безопасно. Что здесь есть место для Шона, чтобы бегать. Для нее — чтобы дышать. Для меня… чтобы быть рядом. Не через город, а через коридор. Я выиграл бумажную войну. Теперь нужно выиграть эту — за доверие. И я выиграю. Медленно. Наверняка. Потому что иного пути нет. Они уже мои. По закону. Скоро должны стать моими по праву сердца. Этого дома, этого холодного замка, хватит на всех. Надо только растопить лед».
Внизу, в той самой светлой комнате-эркере, Шон, которого Лора держала на руках, вдруг заагукал и потянулся к окну, где в сумерках зажигались фонари.
— Видишь? — тихо сказал Дэвид, стоя рядом. — Ему уже нравится вид.
Это стало последней каплей. Лора посмотрела на сына, на его заинтересованное личико, потом на этот огромный, тихий, безопасный дом, и на мужчину рядом, который смотрел на них обоих с такой сосредоточенной, серьезной нежностью.
— Хорошо, — выдохнула она. — Мы переедем.