А котенок потом вырос в котяру величиной с хорошую рысь, сменил по ходу дела несколько имен, ни на одно из них не отзывался, потом как-то незаметно в разговорах стал именоваться Чингисханом, но еще год и на Чингисхана никак не реагировал, а потом согласился, что это имя, пожалуй, лучше всех. Чингисхан был упрямый, мрачноватый и гордый. Самомнение его граничило с манией величия. Диктаторские замашки невозможно было выбить из него никаким веником. Если он чего-то хотел — он этого добивался. Например, он хотел точить когти об обои над спинкой кресла. На стену над креслом повесили специальную доску, в первый же день он ее сорвал и располосовал обои вдвое против прежнего. Кресло передвинули к окну. Чингисхан взгромоздился на стол, уселся на самом краю, вытянулся, как резиновый, и с торжеством во взоре разодрал только что приклеенный новый кусок обоев. Кресло поставили на прежнее место.
А зубы он хотел точить о тот кусок дерева, с которого то ли взлетела, то ли убегала, то ли ныряла с закрытыми глазами вырезанная ножом фигурка. Именно этот кусок был самым крепким — узел развилки двух веток. Кошачьими зубами перегрызть его было невозможно, даже такими, как у Чингисхана. Но он, наверное, ослепленный маниакальной верой в собственное могущество, попыток не оставлял. Вера следила с интересом. Мама расстраивалась и подолгу объясняла котяре, что так вести себя нельзя. Котяра демонстративно не слушал, нагло зевал, смотрел в упор непроницаемыми татаро-монгольскими глазами и в самый проникновенный момент воспитательной речи поворачивался и шел драть обои над спинкой кресла. В конце концов, мама деревяшку спрятала на антресоли, от греха подальше. Чингисхан оскорбился и не разговаривал с ней несколько дней. Вера потихоньку подкармливала его сырым фаршем. Хороший, хороший. Правильно сделал… Котяра гладить себя позволял, но при этом давал понять, что позволяет из вежливости, а не в благодарность за похвалу. Что ему чья-то похвала? Он и сам знает, что правильно сделал. Он всегда все правильно делает. Вера гладила надменного диктатора и испытывала чувство умиления. Именно тогда она увлеклась еще и зоопсихологией.
А три года назад мама увезла Чингисхана с собой. Когда папа овдовел, он стал часто звонить маме, потом и она стала часто ему звонить, потом пару раз в гости друг к другу ездили, потом: «Верочка, ты уже большая, самостоятельная, да и никогда слабой не была. А папа — один, ему сейчас трудно, да и вообще мужчины к одинокой жизни не приспособлены»… И Чингисхана увезли. Вера по наглому зверю до сих пор скучала. В прошлом году ездила к родителям вне плана. Мама по телефону обмолвилась, что Чингисхан болеет, кушает плохо, да и что удивительно — возраст-то сказывается… по кошачьим меркам — совсем старичок. Вера перенесла четыре лекции на другой день, взяла на биофаке парочку здоровых мышей и поехала за триста километров навестить старичка. Старичок очень хорошо скушал лабораторных мышей, позволил себя погладить и заорал, что не такой уж он старый, как тут некоторые считают. Вера обошла соседей и принесла старичку подходящую кошку. И уехала. Мама обиделась, звонила только для того, чтобы еще раз оплакать безвременную кончину мышей и подивиться бессердечию и цинизму родной дочери, которая не постеснялась из родительского дома сотворить кошачье гнездо разврата. А через месяц позвонила и сказала, что соседи спрашивают, кто будет их кошке алименты платить. Смеялась. Чингисхан не болел, жрал все подряд и просился на улицу. Ничего, старичок еще восемь жизней проживет.
А почему она сейчас о нем думает? А потому, что на куске дерева, с которого пытается неизвестно куда сорваться вырезанная ножом фигурка, до сих пор видны следы кошачьих зубов. И синяк на ноге виден. Этого сначала не было, это после костра появилось. Как-то после маминого отъезда Вера очередной раз наткнулась на деревяшку, смахнула ее на пол, следом шлепнулись какие-то общие тетрадки, от корки до корки исписанные ее еще школьным, крупным и ясным почерком. И старые учебники хранились на верхней полке стенного шкафа. Зачем ей старые учебники для восьмого класса? Да и никому они не нужны, сто лет назад уже придуманы совсем другие учебники. И вообще давно пора вытащить весь хлам на помойку.
Возле помойки мальчишки жгли костер, экономно подбрасывая в огонь сухие листья и ветки, которые дворничиха со всего двора смела. Хламу, принесенному Верой, шумно обрадовались: «Вау! История КПСС! Чума! Учебник английского! Ай лав май сити! Улёт!» Валили в огонь слова, которые она и сама давно забыла, а они и вовсе никогда не слышали; портреты тех, кто решал судьбы стран и народов, а эти мальчишки их даже не узнавали… Да что мальчишки! Даже их папы и мамы помнят сейчас имена бывших вождей только по анекдотам. Костер набирал силу, и она смотрела в огонь со смешанным чувством сожаления и облегчения — сгорало старое, лишнее, никому не нужное… Хлам. Сгорит — и никто не пожалеет.