— Ой! — испуганно закричал один мальчишка и полез веткой в костер, пытаясь выковырнуть что-то из груды горящего хлама. — Ой! Скорее! Сгорит!
И остальные закричали: «Ой!» — и полезли своими ветками в огонь, разрушая его совершенство. Вера сначала не поняла, что им так понадобилось в этом хламе. Потом увидела: мальчишки столпились вокруг деревянной фигурки, лежащей на траве, поливали ее водой из пепсикольной бутылки, о чем-то встревожено переговаривались на своем языке: вау! улёт! глюки! шиза в натуре… Тот, который первым полез своей веткой в огонь, обернулся к Вере, без всякой надежды в голосе спросил, по-детски искательно заглядывая в глаза:
— Чё, она тебе правда не нужна? Или ты нечаянно выкинула?
Остальные посмотрели на него с насмешливой жалостью: мол, больной, что ли? Кто ж такие вещи нарочно выкидывает?.. Мальчишкам было лет по двенадцать, не больше. Понимали бы что.
Вере стало стыдно.
— Как ты заметил? Боже мой, какое счастье… Нет, но как ты заметил?! Я нечаянно, конечно. Нечаянно… Вот дура, да? А ты молодец. Это надо же — в огне заметил! Ребята, спасибо вам большое. Слушайте, я знаю… У меня такие диски есть! Ка-а-айф… Хотите пару дисков? Суперские! И фэнтэзи, и ужастики, и еще там всякое… Ну? Я сейчас принесу.
— Да ладно, — снисходительно сказал тот, который заметил. — Мы чё, звери? Она же твоя. Забирай так, это по понятиям будет.
И остальные сказали: «Да ладно!» — и Вера забрала несгоревшую деревяшку домой, вымыла под краном и даже попробовала оттереть пятно сажи с ноги фигурки, но сажа успела глубоко влезть в дерево: на ноге, прямо на щиколотке, осталось темное пятно — вылитый синяк.
В тот вечер она впервые так внимательно рассматривала Аэлиту. Внимательно, придирчиво, вдумчиво, подробно. Под лупой. В буквальном смысле — нашла в мамином письменном столе огромную старую лупу, и под ней рассматривала каждый след от ножа. Что она хотела найти? И вообще, искала она что-нибудь? Наверное, отпечатки Генкиных пальцев. На руках, на ногах, на спине, на талии… Поймала себя на этой мысли — и торопливо сунула деревяшку под диван. Через неделю делала уборку, вымела деревяшку из-под дивана — и сунула на шкаф. Потом искала что-то на шкафу, наткнулась на деревяшку — и сунула ее еще куда-то. В очередной раз, натыкаясь на нее в каком-нибудь укромном месте, Вера раздражалась и в первый момент решала немедленно выкинуть эту гадость так, чтобы больше уж никогда не находить. Но каждый раз совала ее в другое укромное место… А перед этим долго рассматривала. Иногда — под лупой.
И сейчас она рассматривала деревянную фигурку внимательно, придирчиво, подробно — как всегда. Только что без лупы. Да она и так знала каждый миллиметр наизусть. Каждую грань, оставленную ножом. Грани были неодинаковые, и стыки между ними были неодинаковые, было похоже, будто Генка выстругивал небрежно, начерно, может быть, потом собирался небрежные грани наждаком сгладить, но не успел. Или не посчитал нужным. Вере хотелось думать, что не посчитал нужным. Именно эти грани делали фигурку не голой. Не то, чтобы одетой, но не голой. Рыба в чешуе или птица в перьях не выглядят голыми. Аэлита в гранях тоже не выглядела голой. Наверное, это у нее скафандр такой. Под скафандром из мелких неодинаковых граней была видна каждая мышца тонкого стремительного тела. И даже ямочка на горле между ключицами. И даже косточки на щиколотках и на запястьях. И широкие, длинные, тяжеловатые веки, закрывшие пришельческие глаза. Или не пришельческие, а звериные. Хотя зверь и был неопознаваемым. Звериная Аэлита была мало похожа на Веру, во всяком случае — на нынешнюю. На ту, двенадцатилетней давности, — может быть. Похоже, Генка вырезал эту фигурку задолго до того, как мама приехала, чтобы увезти Веру в город. Накануне их отъезда, за два дня, да еще со сломанной рукой, ничего такого сделать невозможно. И вообще непонятно, как такое кто-то мог сделать. Особенно Генка. Именно Генка.
Ладно, не будет она выбрасывать Аэлиту. И прятать по темным углам больше не будет. Пусть стоит на туалетном столике перед зеркалом, раз уж решено, что гантелям там не место. Тем более, что звериную Аэлиту все равно никто не увидит, а если увидит тёзка, так все равно не узнает в ней Веру, Вера давно уже большая, самостоятельная, умная, совершенно не похожая на ту, которая не может выбрать — в небо взлететь или в омут головой прыгнуть…