Ай, зачем она опять всякую гадость вспоминает? Надо вспомнить что-нибудь веселое… У нее огромный опыт и веселого вранья тоже.
Вот хоть бы те уроды в белой машине. Большая машина, иностранная, тогда, шесть лет назад, такие машины на улицах провинциальных городов еще редкость были, все на них оборачивались. А она почему-то внимания не обратила. Наверное, потому, что под ноги смотрела: зима, гололед, не бег, а торжественный марш инвалидов… Да еще дареная «дутая» куртка оказалась страшно неудобной — не куртка, а просто какой-то мяч гигантский, из-за этого мяча даже дороги под ногами не видно. И когда рядом взвизгнули тормоза — тоже сначала ничего не поняла, ожидала обычных свистов, хватаний за сердце или «как проехать к площади». Поняла, когда бежать было уже поздно, а драться — опасно: два туловища впереди, два — на заднем сиденье, тесно сжали ее с двух сторон. Туловища выдающиеся, просто бегемоты какие-то. Особенно которые с двух сторон.
— Что ж ты, девочка, ножками бегаешь, а? — ласково спросил тот, который рядом с водителем, и обернулся к ней. Ну и рожа… Ходячее доказательство теории Ломброзо. — Такие ножки, девочка, беречь надо! Не надо бегать, надо на машине ехать! Вот сейчас мы тебя до самого места довезем… Ты куда хотела? Ты в гости хотела? Поехали к нам в гости, девочка, мы хорошие! Пацаны, мы хорошие, да?
— Гы, — сказали туловища с двух сторон.
— На дачу, что ли? — равнодушно спросил водитель, поглядывая на Веру в зеркало холодно и оценивающе.
— Спасибо, ребята, — с горячей благодарностью сказала Вера, преданно глядя на доказательство теории Ломброзо. — Спасибо, братики мои родные, век вас не забуду, бога за вас буду молить…
Она закатила глаза, схватила за руки тех, которые с двух сторон, выгнулась, выпячивая гигантский мяч «дутой» куртки, и протяжно застонала сквозь зубы. Доказательство теории Ломброзо отвесило нижнюю губу и дернуло веком.
— Чего это она? — недовольно буркнул водитель и стал притормаживать. — Больная, что ли? Карась, выкинь ее…
— Нет-нет-нет-нет! — заполошно заверещала Вера и еще сильнее вцепилась в руки соседей. Соседи стали отодвигаться и вырывать свои свиные окорока из ее пальцев. — Нет, пожалуйста, скорее, тут недалеко, прямо за перекрестком, направо, второй дом, въезд со двора… Ой, скорее, а то не успею-у-у…
Машина остановилась, водитель стал медленно поворачиваться, одновременно занося руку — то ли ударить ее собирался, то ли в волосы вцепиться.
— Рожаю, — жалобно объяснила Вера, доверчиво глядя в его стеклянные глаза. — Схватки начались. Бо-о-ольно очень…
Водитель руку убрал, отвернулся и зло сказал:
— Карась, выкинь ее в кусты. Поймали курочку, уроды… Тачка с нуля, чтоб еще рожали тут… Карась! Оглох?!
Доказательство теории Ломброзо опять дернуло веком, пошлепало губами, сухо сглотнуло, отвернулось от Веры и неожиданно сказало:
— Не борзей, Дизель. Тебя мама под кустом родила? Гони давай, направо, второй дом, со двора… Правильно, сестренка?
Вера благодарно заскулила. Карась свободной рукой неловко и даже как-то опасливо погладил ее по плечу. Машина сорвалась с места и помчалась к роддому, который располагался как раз напротив ее дома, на другой стороне улицы.
Наверное, тот, который сидел рядом с водителем, был тут главный. Это он приказал подъехать поближе, почти к самому крыльцу, хотя водитель и говорил тихим злым голосом что-то в том смысле, что нельзя светиться, эта сучка стукнет, оклемается — и обязательно стукнет, вспомнит, как с земли дернули — и поймет… Вера делала вид, что ничего не слышит, охала, стонала и благодарно бормотала: «Спасибо, братики, молиться за вас буду, свечку поставлю», туловище слева сопело и цыкало зубом. Карась справа опасливо гладил ее по плечу и растерянно приговаривал: «Да ладно, чего там…», тот, который был тут главным, нервно командовал: «Ближе давай, ближе… Чё она поймет? Лохушка блажная… Молиться за нас будет, слышь? Ближе давай, лёду намерзло, больница, блин… Еще ахнется тут — вот тогда не отмажешься»… Машина наконец остановилась, Карась торопливо выскочил, Вера полезла следом, а он вдруг подхватил ее на руки и затопал по ступенькам крыльца. Вера от неожиданности дернулась, забыла стонать и совершенно некстати ляпнула вполне человеческим голосом:
— Ты чего? Я и сама могу, меня пока не парализовало.
— Да ладно, чего там, — по привычке ответил Карась и неожиданно заинтересовался: — А что, может и это… ну, паралич?
— Сплошь и рядом, — спохватившись, обреченно прошептала она и застонала особо выразительно. — Такая наша тяжелая женская доля…