Через минуту появляется медсестра, кудахчет надо мной, увидев кровь. Когда повязка снята, оказывается, что шов слегка разошелся, и рана открылась снова. Злость на Воронина выплескивается внутри меня, подобно желчи, но мне нравится это чувство. Гнев гораздо лучше, чем страх, тоска и депрессия. Он подпитывает, придает сил, а мне это сейчас очень нужно.
Меня ведут в процедурную, где врач быстро латает мою рану, и мне снова колют успокоительное. Я засыпаю, а когда открываю глаза, за окном уже темнеет. На часах семь вечера.
Медсестра приносит мне ужин – больше похожий на бизнес-ланч в хорошем кафе. Впервые за почти двое суток, что я тут, ощущаю голод, и быстро расправляюсь со своей порцией. Затем иду в санузел, смежный с палатой, там умываюсь, смотрю на себя в зеркало. Вид, конечно, тот еще – волосы спутанные и влажные, кожа бледная, под глазами темные круги. Не знаю, можно ли мне мыться, и не стоит ли позвать медсестру, но желание слишком сильное. Быстро принимаю душ, стараясь не намочить повязку, мою голову. Это гораздо сложнее, чем мне казалось, и когда я, наконец, вытираюсь, плечо снова горит, но швы, к счастью, целы. Сушу волосы встроенным в стену феном.
В коридоре прохладно и пустынно. Выйдя из палаты, я равнодушно киваю Виктору, который услужливо поднимается с банкетки. Любой другой уже сошел бы с ума от этого безделья, но торчать у двери целый день ему не привыкать.
- Сиди, - бросаю я, и иду к медсестринскому посту. Он – персонал, я – хозяйка. Пусть помнит об этом и не вздумает ходить по пятам за мной.
Подхожу к медсестре и спрашиваю, где палата Тихона Рыкова. Сердце грохочет где-то в горле. Медсестра называет номер палаты и машет рукой в нужном направлении. Я иду, стараясь унять сердцебиение, но в горле все равно пересыхает от волнения.
Утром, до прихода Воронина, медсестра сказала мне, что он тоже здесь, на этом же этаже, и чувствует себя хорошо, уже бегает. Почему не зашел? Побоялся? Не знает, что мне сказать, как я себя поведу теперь, после того, как поцеловала его?
Я и сама не знаю, как мне себя вести теперь, и не испортила ли я все, что могла испортить. Все эти годы я пробиралась по минному полю, вымеряя каждый свой шаг, но, когда все-таки оступилась – оказалось, что это очень приятно.
Когда Рыкова ранили, и я подумала, что он умер, то чуть не сошла с ума. У меня началась истерика, и не прекращалась она до тех пор, пока в машине скорой, которая дежурила неподалеку от то поляны рядом с автобусом ОМОНа, с него не сняли бронежилет и не уверили меня, что рана несерьезная, и он всего лишь без сознания. Только тогда, когда после успокоительного укола с меня срезали одежду, я, наконец, почувствовала, что и сама ранена, но прежде, чем боль вступила в свои права на полную, я вырубилась.
Теперь он здесь, на одном со мной этаже. Хоть и потрепанный, но живой и почти здоровый. И раз мне хочется его увидеть, значит, я это сделаю.
Подойдя к нужной двери, аккуратно стучу, и, услышав негромкое «войдите», открываю. И застываю в проеме.
Рыков, торс которого обмотан бинтами, сидит на кровати, опершись на подушки, а в кресле напротив него – Милена, застыла, как напуганный кролик при виде меня. Взгляд Рыкова тоже слегка обескураженный, и мне вдруг становится смешно. Хохот рождается где-то в груди и рвется наружу через горло, но мне удается его сдержать. Вместо этого я захожу и останавливаюсь, глядя в голубые глаза Рыкова, под которыми залегли такие же тени, как у меня.
- Здравствуй, Тихон. Как ты себя чувствуешь? – Мой голос абсолютно ровный, вежливо-отстраненный. Так я разговариваю с нашей кухаркой.
Поворачиваю голову, киваю Милене. Ее глаза бегают. Наслаждаюсь этой маленькой властью над женщиной, которая старше, и, наверное, красивее меня. Низко, но ничего не могу с собой поделать.
- Здравствуйте, Анастасия Ивановна. Все в порядке, меня подлатали. Как ваше плечо? – Рыков отвечает мне в тон, и я улыбаюсь уголками губ.
- Все отлично, уже почти не болит. Ну, я пойду, зашла проведать, как ты, все-таки из-за меня пострадал. Вижу, ты в надежных руках, - перевожу взгляд на Милену, которая испуганно улыбается. Она явно понимает, что что-то не так, но не знает, что именно. Краем глаза замечаю, что Рыков морщится. Поворачиваюсь к нему.