- Тихон, у тебя не будет сигареты?
Прежде, чем он успевает ответить, Милена вскакивает и кидается к большой спортивной сумке, что стоит на полу. Внутри – куча пакетов, я вижу оранжевые бочка апельсинов, яблоки, контейнер с чем-то домашних и наверняка вкусным. Секретарша роется в сумке, и, наконец, достает блок сигарет. Распечатывает его, протягивает мне пачку. Я с улыбкой принимаю ее.
- Что, Тихон, жалеешь, что не встретил Милену раньше? Представляешь, какие баулы она бы возила тебе в тюрьму?
Слова эти глупые, низкие, недостойные, но я ощущаю болезненное удовольствие, когда вижу, как лицо Рыкова заливает краска – стыда или гнева?
Выхожу из палаты, захлопнув дверь, приникаю к стене и беззвучно смеюсь, зажимая ладонью рот. В такой ситуации один выбор – или смеяться, или плакать, а наплакалась я уже достаточно.
Милена боится меня из-за того, что Воронин спал с ней, но понимает ли она, что умудрилась перейти мне дорогу дважды? Узнай она об этом, ее, наверное, удар хватит.
Виктор, который мерит шагами коридор, останавливается и наблюдает за мной с удивленной улыбкой. Справившись с приступом истерического смеха, подхожу к медсестре и спрашиваю, где курилка. Уверив ее в том, что я хорошо себя чувствую и хочу немного пройтись, получаю инструкции о том, как пройти.
Я прохожу мимо охранника, и вижу, что он идет за мной следом. Поворачиваю к нему голову.
- Тебе Воронин приказал ходить за мной хвостом? Я не думаю, что меня снова выкрадут, это было бы уже чересчур.
- Я понимаю, Анастасия Ивановна, - мямлит телохранитель, но шага не сбавляет. Я останавливаюсь и смотрю ему в глаза.
- Витя, ты слышишь меня? Я не знаю, что тебе сказал Воронин, но клиника охраняется, а у меня нет даже одежды и обуви, кроме этой пижамы и тапок. Ты хоть обедал сегодня?
Телохранитель сглатывает слюну и крутит головой.
- Нет, босс приказал сидеть возле вашей палаты. Я ел батончики из автомата.
Я вздыхаю.
- Внизу спросим, есть ли тут кафетерий, или какой-то общепит поблизости. Сходи поешь хоть нормально, ничего со мной не случится. Я не расскажу Воронину.
Виктор кивает, и я вижу, что он весьма воодушевлен моим предложением.
Голова немного кружится от ходьбы, все же я почти двое суток пролежала на койке, а до этого еще день провела привязанной. Я осторожно спускаюсь по лестнице, ощущая, как в лицо бросается краска. От стыда, в первую очередь. Не хочу думать о Рыкове, но мысли сами лезут в голову, и я отгоняю их, как назойливых мух.
На первом этаже мы подходим к ресепшену, и узнаем, что кафетерий уже закрыт для посетителей, но через дорогу есть хорошее кафе. Витек, озираясь, будто Воронин может наблюдать за ним, выходит на улицу, а я иду по коридору, сворачиваю, и, наконец, оказываюсь в курилке.
Курилка – небольшое помещение со скамейками и большими, до пола, окнами, которые сейчас закрыты жалюзи. На полу стоит несколько растений в горшках, две урны. Тихо гудит мощный кондиционер, табаком совсем не пахнет.
Я вспоминаю, что у меня нет зажигалки, но прежде, чем успеваю ощутить досаду, вижу на скамейке коробок спичек. С наслаждением затягиваюсь, ощущая, как головокружение усиливается, и, раздвинув жалюзи, выглядываю на улицу.
Окно выходит в ухоженный двор, серый в предзакатных сумерках. Наверняка, вокруг клиники разбит целый сад – в подобных заведениях всегда так. По крайней мере, именно так было в той «реабилитационной клинике», а по факту – психушке, куда засунул меня Воронин год назад.
Тут, наедине с собой, от мыслей не скрыться. Мне стыдно за все то, что я придумала. За то, что поцеловала Рыкова, за то, что практически висла у него на шее. А все это время где-то на заднем плане маячила Милена – женщина, которую с которой Рыков знаком гораздо ближе, чем со мной.
Он – человек Воронина, и никогда не переставал им быть. А это о многом говорит. Во мне кричит ревность, но я заглушаю ее, душу сигаретным дымом. Главное – не показывать ему все то, что я чувствую. Буду общаться с ним так же, как с Виктором, не более и не менее. В конце концов, я – хозяйка, а он – нанятый работник. Милена гораздо лучшая пара для него, чем я.