Что сделал бы Воронин, когда узнал бы? Варианта, что Виктор промолчал бы, если бы нас поймал, не существует. При мысли об этом диафрагма сжимается, а горло пересыхает, и я отпиваю глоток воды из стакана, что стоит на больничной тумбочке. Отток адреналина заставляет мои ноги похолодеть, и я заворачиваюсь в плед.
Еще слишком рано, чтобы засыпать, и я просто лежу, глядя в потолок. Плечо ноет, но еще сильнее болит сердце. Это вполне ощутимая, тянущая боль, но она возникла не из-за спазма сердечных мышц, а из-за Рыкова.
Я просто не могу.
Со стороны эта ситуация выглядит даже забавной. Как пошло – любовники, богатая дамочка и ее телохранитель, застигнуты врасплох, как школьники, зажимающие друг друга по углам. Как романтично – нелюбимая, страдающая жена тирана находит утешение в объятьях своего защитника, спасшего ее от смерти. Выбирай что хочешь, но правда в том, что это полное безумие, которое может стоить нам обоим жизни, в прямом смысле слова.
С тех пор, как Рыков появился в доме Воронина, все пошло кувырком. До этого моя жизнь была размеренной, спокойной и подчиненной одной цели. Я стала роботом, запрограммированным на определенные действия. Похоронила все чувства, наблюдая за собой как бы со стороны. Я привыкла избегать сильных чувств, не давая себе чувствовать плохое - но и не позволяя хорошее в тех объемах, которые могли разбудить мои эмоции.
Вкусная еда. Ощущение приятной ткани на коже. Массаж. Теплая вода. Интересное кино. Красивая музыка. Любимые духи. Простейшие удовольствия, ласкающие основные органы чувств.
Никаких сложных переживаний. Никакой рефлексии.
Как можно позволить себе чувствовать хоть что-то, зная, что ночью придет Воронин делать со мной то, что он делает? Как можно дать почувствовать себе вкус жизни, не ощущая той пустоты, что поселилась во мне после того, как крошечный плод, который должен был стать моим ребенком, выскользнул из моего тела?
Я не хотела думать, не хотела вспоминать. Но Рыков, возродив во мне то, что казалось давно похороненным, вернул и все остальное.
Как я вернусь домой из этой больницы? Что будет дальше?
Эта мысль пронзает меня, и я, не в силах лежать на месте, вскакиваю и начинаю мерять шагами комнату.
Как теперь терпеть атаки Воронина после того, как меня целовали губы Рыкова? Как терпеть боль, когда тело познало и вспомнило ту невероятную сладость, что дарят любящие руки? Когда-то я любила Воронина, а он любил меня. Скорее, не любил, а был влюблен, но разницы я тогда не понимала. После той страшной метаморфозы, которая произошла с ним, я уверила себя, что больше никогда не смогу что-то почувствовать и откликнуться. Просто потому, что знаю, каково это, когда хрустальные туфельки Золушки превращаются в раскаленные башмаки, в которых танцевала мачеха Белоснежки.
Но появился Рыков, и я почувствовала. И откликнулась.
А это слишком опасно.
Я говорила себе это раз за разом, предостерегала себя, занималась самообманом, думая, что отталкиваю его и держу дистанцию. Это неправда – я мечтала об этом с самого начала.
А сегодня все чуть не рухнуло, и это внятный знак, что нужно прекращать. Не в смысле снова играть в холодность и выводить его на эмоции, подспудно ожидая, что он, разозлившись, снова заткнет мне рот поцелуем. Не наслаждаться тем напряжением, что повисает между нами каждый раз, когда мы оказываемся рядом. А прекратить все по-настоящему. Я не могу себе позволить кого-то любить. Как и не могу позволить любить себя.
А то, что он любит (или по крайней мере влюблен) я знаю точно. И от этого еще больнее.
Надо бежать. Бежать как можно скорее, наплевав на все, прямо отсюда, из больницы. Я не уверена, что смогу провести в своем так называемом доме хотя бы день, не разгромив его в щепки. Я не уверена, что не выцарапаю глаза Воронину, когда он придет ко мне в постель. Во мне бурлят эмоции, и я отчетливо понимаю, что все, моя игра окончена. Я не смогу дальше жить, делая вид, что меня все устраивает. Я должна бежать.
Я выхожу в коридор и подхожу к Виктору, который, как всегда, вскакивает при виде меня.
- Анастасия Ивановна, вам нужно лежать!