— Подумаю, — пообещал я, соврав.
Он усмехнулся, потому что прекрасно понимал, что никогда не уговорит меня пойти на игру. Слишком хорошо он меня знал. Слишком неинтересен мне был бейсбол. С детства. Я всегда был домоседом, книжником, человеком, которому комфортнее в четырёх стенах, чем на стадионе среди орущей толпы.
Брат работал анестезиологом в госпитале соседнего городка, минут сорок отсюда по хайвэю. Анестезиология в Штатах платила так, что хватало и на этот дом, и на две машины, и на медицинскую страховку для семьи, которая здесь стоила как аренда однокомнатной квартиры в центре Краснодара. А ещё оставалось на отпуска, на рестораны по выходным, на всякие мелочи вроде нового айфона каждые два года.
Брат приехал сюда двенадцать лет назад, подтвердил диплом, отпахал резидентуру, получил лицензию и остался. Женился на американке, купил дом, завёл ребёнка. Иногда я смотрел на него и видел прежнего Андрюху из нашей общей комнаты в родительской квартире на Красных Партизан, а иногда не узнавал совсем. Здесь он отзывался на Эндрю, говорил по телефону быстрым деловым английским без акцента, носил кроксы даже дома и добавлял в речь слова, которых в русском языке просто не существовало. Он социализировался, как говорится. Стал частью этой системы. Научился улыбаться незнакомым людям, говорить «как дела» продавцам в магазинах и оставлять чаевые официантам даже за хреновый сервис.
Его машина выкатилась с подъездной дорожки, мигнула поворотником и пропала. А я тем временем допил кофе, чувствуя, как горечь напитка приятно обволакивает язык. Джулия, жена брата, по просьбе Андрюхи купила турку и молотый кофе, и я каждое утро варил себе сам. Мелочь, но без неё я бы, наверное, озверел к третьему дню, потому что ту бурду, что они здесь пили из капельных кофеварок, кофе назвать было нельзя. Водянистая, слабая, с привкусом бумажного фильтра. Американцы вообще не умели готовить кофе. Это было моим главным разочарованием в стране.
Внутри дом встретил меня прохладой, которую без устали нагнетала центральная система кондиционирования, гудевшая где-то в подвале. Этот холодный, абсолютно сухой воздух пах чистящим средством с ароматом лимона и лаванды, парфюмерными палочками, которые Джулия расставила по углам, и едва заметным шлейфом детской присыпки. В американских домах из-за вечно работающих климат-контролей окна могут неделями оставаться закрытыми. В доме Джулии они и вовсе казались запечатанными, создавая внутри ощущение стерильного, изолированного от внешнего мира пространства.
Я прошел через просторную гостиную, где на полу лежал толстый бежевый ковролин, в котором ноги утопали по щиколотку. Вся эта постройка действительно напоминала сложный конструктор из прессованных опилок и гипсокартона, а стены казались настолько тонкими, что сквозь них можно было услышать, как на кухне шуршит пакет с хлопьями. Андрюха шутил, что если у него возникнет желание забить гвоздь в стену без специального прибора для поиска деревянных стоек, он рискует пробить дом насквозь и поздороваться с соседом. При этом внутри все было продумано до мельчайших деталей. Розетки располагались через каждые два метра, выключатели находились именно там, куда интуитивно опускалась рука, а кухонная техника поражала своими размерами.
На кухне возилась Джулия. Невысокая, темноволосая, с сонным лицом молодой матери. Я был знаком с ней уже четвёртый день и до сих пор не понимал, что Андрюха в ней нашёл. Не уродина, нет, но и не та женщина, на которую обернёшься на улице. Обычная. Простая. Чуть полноватая после родов. Волосы собраны в хвост, на лице ни капли косметики. Впрочем, я держал свои мысли при себе. Не моё дело. Брат счастлив, а это главное.
Эмме, их дочери, моей племяннице, исполнилось всего несколько дней. Весь дом подстроился под её ритм. Кормление каждые три часа, сон урывками, визгливый плач посреди ночи и внезапные паузы тишины, когда можно было выдохнуть и подумать, что всё наконец закончилось. Потому что дурацкая шумоизоляция давала о себе знать особенно ночью, когда крик ребёнка пробивал даже сквозь закрытые двери и затычки в ушах.
— Хочешь завтрак? — спросила невестка, не оборачиваясь.
Она стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле.
— Я могу сделать гритс.
— Что? — переспросил я.
Мой английский позволял понимать прилично, читать книги в оригинале и смотреть фильмы без субтитров, но до свободного разговора оставался достаточный пробел. С Андрюхой, понятное дело, я говорил по-русски, и это было легко, привычно. А с Джулией приходилось перемалывать каждую фразу, выковыривая смысл из потока слов. Смартфон с переводчиком лежал наверху, в гостевой спальне, и подниматься за ним было лень.