— Гритс, — повторила Джулия, повернувшись ко мне. — Это кукурузная каша, такая…
Она пошевелила пальцами, подыскивая слова, которые я пойму.
— Густая. С маслом. Солёная. Очень вкусная. Мама моя всегда делала по утрам. Это южная традиция.
Она была родом из Джорджии, из семьи, где гритс на завтрак считался таким же обычным блюдом, как для нас гречка. А после переезда на север после колледжа, Джулия до сих пор скучала по южной кухне.
— Каша? — поморщился я. — Утром?
— Ну да. А что не так?
— Жена дома каждое утро готовит кашу, — объяснил я. — Гречка. Пшёнка. Овсянка. Я, пожалуй, немного отдохну от каш. Я лучше бейгл буду.
Я показал на пакет на столе. Бейглы я освоил в первый день, и они мне в принципе понравились. Плотные, тяжёлые, с хрустящей коркой. Андрюха привёз их из какой-то пекарни, где пекли по старинному рецепту. С кунжутом, с маком, с чесноком. Я выбрал с кунжутом и не пожалел.
— Бейгл, — повторила невестка с лёгкой улыбкой. — Окей.
Потом она сказала что-то про cream cheese, и я кивнул, хотя не до конца разобрал, предлагает она мне намазать самой или чтобы я сам сделал это. Она открыла холодильник, достала пластиковую банку с надписью «Philadelphia», поставила передо мной вместе с ножом, и я понял, что предлагала мне сделать всё самому. Иногда наши разговоры напоминали пантомиму, где оба делают вид, что всё поняли, хотя каждый додумывал своё.
Я отрезал половину бейгла, густо намазал сливочным сыром, посыпал сверху солью и перцем, и вышел на заднее крыльцо с тарелкой в руках. Ноутбук сегодня так и не включал. Работать над романом не хотелось. Третья глава висела уже две недели, и я даже открывать файл боялся, зная, что увижу там те же самые три абзаца, которые переписывал раз десять. Там некий инженер обнаруживал на заброшенной станции, что вентиляционная система транслирует чужой голос. Звучало неплохо в голове, но в тексте разваливалось. Диалоги были деревянными, описания скучными, и я не знал, как это исправить. Я решил, что сначала поем, потом погуляю, позвоню жене, а потом, может быть, заставлю себя открыть файл и хотя бы дописать ещё один абзац.
После завтрака, я неспешно пошёл по тротуару вдоль улицы, разговаривая по телефону с женой, которая находилась в Краснодаре за восемь тысяч километров отсюда. Связь была отличная, голос чистый, будто она рядом. Я рассказывал ей про дом, про Андрюху, племянницу, про то, как здесь всё устроено. Она слушала, иногда задавала вопросы, и мне было приятно слышать её голос.
Я разглядывал дома. Каждый второй выглядел так, будто его только вчера покрасили. Белые, серые, бледно-голубые фасады, аккуратные клумбы с цветами, дорожки из брусчатки. У одного дома на крыльце стояло кресло-качалка и пустая миска для собаки. У другого к перилам прислонились два детских велосипеда, розовый и зелёный, оба со сверкающими хромом рулями. Почтовый ящик с нарисованным от руки подсолнухом. Табличка на деревянной дощечке с выжженными буквами «Мы любим наших соседей».
«Слишком приторно», — подумалось мне.
Гном из керамики в красном колпаке. Ещё один гном рядом, с тачкой. Я прикинул, что если поставить здесь камеру и снять тридцатисекундный ролик, любой русский зритель решит, что это реклама стирального порошка или ипотеки. Да и не только русский. Ведь в США куча людей, которые не видели таких мест и проживали совсем в иных условиях, в том же Квинсе или Бронксе, где были мусор и бездомные.
Навстречу мне внезапно выбежала блондинка. Высокая, загорелая, в обтягивающем спортивном топе и коротких шортах, которые заканчивались там, где, по моим меркам, должны были только начинаться. Волосы собраны в высокий хвост, в ушах белые наушники, на запястье фитнес-браслет мигал зелёным огоньком. Она заметила меня, улыбнулась широко и привычно, как улыбаются здесь всем подряд, знакомым и незнакомым, людям и, подозреваю, даже фонарным столбам. Я кивнул. Она пробежала мимо, и я проводил взглядом её спину, потом ноги, потом зад в этих самых шортах, и подумал в который раз, что они тут все улыбаются. Всегда. Всем. Непонятно зачем. Улыбка здесь ничего не значила. Это просто маска вежливости.
— Ты слышишь меня? — послышался в трубке недовольный голос супруги. — Ты чего молчишь?
— А? Что?
— Я с тобой же говорю!