* * *
Летом 1961-го года отец Геныча снова уехал в Тушино – муромские понтонёры разбили свой лагерь на застолбленном ещё в пятидесятые годы участке недели за две до предстоящего военно-воздушного парада. Мать с детишками на этот раз осталась дома. В Генкиной голове за прошедшие с той далёкой поры время многое перепуталось, но кажется, в 1961-м году муромские понтонёры в последний раз навели понтонную переправу с московского «материка» на приютивший военный аэродром остров, использовав старый понтонный парк ТПП. На смену ему уже шёл принципиально новый, не имеющий аналогов за рубежом, так называемый ПМП – понтонно-мостовой парк, который в это время проходил испытания на реке Куре.
Сборка мостовых переправ из звеньев этого замечательного парка,
разработанного под руководством профессора, доктора технических наук Юрия Николаевича Глазунова, позднее ставшего лауреатом Ленинской премии, отличалась поразительной, по сравнению с архаичным ТПП, простотой, быстротой и лёгкостью. Парк ПМП, без преувеличения, чуть ли не втрое-вчетверо облегчил тяжкий ратный труд военно-инженерных войск. Не исключено, что именно с постановкой на боевое дежурство парка ПМП в среде воинов-понтонёров возникла и прочно утвердилась в обширном армейском фольклоре задорная присловка-приговорка:
– Не пыли, пехота: понтонёры чай пьют!
Геныча привезли в Москву на поезде двое солдат, которым поручили доставить находящемуся в Тушино зампотеху несколько форсунок от дизельных «КРАЗов».
Василий Крупников на правах командира жил один в удобном штабном автобусе. Автобус был действительно удобен, но весь кайф портила страшная жара - типичная в предпарадное июльское тушинское время, чуть-чуть отличающееся от собственно московского. Однажды одиннадцатилетний Геныч заснул с ложкой в руке над тарелкой аппетитного солдатского борща прямо на глазах истекающего потом отца – с тех пор они завели привычку обедать на свежем воздухе в тени раскалявшегося как адская сковородка автобуса.
Отец был постоянно занят, и Генка развлекался как умел. Большую часть дня он купался в канале, глубина которого достигала пяти метров. Никто за ним не присматривал, никто его не опекал. Он был рад этому и уединялся на стрелке – примерно там, где канал и речка Химка вливаются в Москву-реку, – и подолгу плавал и нырял, а плавать мальчик любил едва ли не больше всего на свете. Попытался Геныч пробраться и на шлюз №8, но наивная попытка закончилась провалом: это сооружение являлось стратегическим объектом и хорошо охранялось вооружёнными людьми. А ещё он постоянно совершал прогулки к лётному полю аэродрома. Ложился на невысокий, давно заросший травой невысокий земляной бруствер и подолгу наблюдал, как взмывают в небо реактивные самолёты.
Однажды из шлюза выплыл буксир, влекущий за собой вереницу бревенчатых плотов. Неизвестно, как эта лесосплавная громадина-анаконда преодолела многочисленные шлюзы – разве что разобрала себя по частям. Но вообще-то шлюз №8 был двухсекционным и довольно вместительным. Буксир взял чуть правее, и находящийся в воде Геныч, у которого по этой причине был сильно ограничен и сужен обзор, интутивно заподозрил неладное. Похоже, у речников возникла какая-то нештатная ситуация.
Паренёк выбрался на берег – и вовремя. Хвост каравана стало относить к восточному берегу канала, на котором раскинулась деревня Щукино. Кончик хвоста начал крушить временный дебаркадер, а «голову» и среднюю часть вереницы плотов выносило на облюбованную Генычем стрелку. Подхватив одежонку, мальчик отбежал подальше от уреза воды.