Казавшиеся издали игрушечными, как будто составленными из спичек, плоты вблизи предстали чудовищно огромными. Наивный Геныч увидел воочию, что каждый отдельный плот состоит из толстенных, уложенных в несколько рядов брёвен, – такая громадина могла запросто смести с лица земли и воды не только хлипкий дебаркадер.
Понтонёрам уже позвонили. Они задействовали все имевшиеся у них табельные катера – и так называемые «скоростные», и «буксировочные». Одна часть катеров должна была заносить разрушительный шлейф каравана, другие катера пытались отжимать готовую выброситься на западный берег канала, как рыба-кит на «берег дальний», его середину. В лагере понтонёров всё сразу пришло в движение. Катеристы запускали двигатели, сочно матерились зампотехи, бивуак окутался синими солярочными выхлопами.
Появился озабоченный взмыленный отец, на ходу бросил Генычу:
– Не болтайся у людей под ногами – покатайся вон на катере!
Это звучало почти как шутка – что значит «покатайся» в такой момент?
Геныч взбежал на буксировочный, выкрашенный в шаровой цвет катер – поглощённый своими заботами катерист не заметил малолетнего речного «зайчишку». Медлить понтонёрам было нельзя: караван грозил наделать немало бед – и это накануне парада. Отовсюду доносился натужный рёв моторов, над каналом стелился густой сизый солярочный дым.
Катера упирались форштевнями в мокрые ослизлые бревна плотов, и то один, то другой сходу выскальзывал из воды на низкую «палубу» - точь-в точь как живая рыбина на лоток торговца. Нос (форштевень) въезжавшего на плот катера задирался вверх – и Геныча отбрасывало на корму. Все свои малые силёнки он отдавал на удержание равновесия, но его бросало от борта к борту как горошину в почти пустом топливном баке «КРАЗа», едущего по ухабистой «муромской дорожке». Внутри катера хорошо ощущалась ничтожная москитность понтонёрского речного флота – суммарная масса всех имеющихся в полку катеров составляла, вероятно, жалкие доли процента от массы связанного в плоты «русского леса».
Выскользнувшие на плот катера временно оказывались полностью беспомощными. Они заваливались на бок, их переключаемые на реверс винты продолжали бешено вращаться в пропитанном солярочными выхлопами воздухе.
С катером, на котором «катался» ошалевший от шума двигателя Геныч, творилось то же, что и с остальными речными «москитами». Приходилось подолгу ждать, когда из-за передающейся плотам вибрации либо из-за излома осевой линии каравана винты обсыхающего как кит на мели катера вновь хотя бы на несколько секунд окажутся в воде и вернут его в родную водную стихию. Беспрестанно матерящийся катерист переключался с «полного назад» на «полный вперёд» и снова бросал тщедушную, задыхающуюся в собственных выхлопах металлическую «косатку» на мокрую тушу неповоротливого бревенчатого «кита». Занос шлейфа продолжался бесконечно долго, это «прогулочное» катание на табельном катере Геныч запомнил на всю жизнь…
* * *
В то «необыкновенное лето» приключилось ещё несколько мелких и крупных неприятностей – как у речников, так и у понтонёров, и – увы! - у славных советских лётчиков.
Незадолго до прибытия Генки в летний лагерь в Тушино разбился новенький, с иголочки, самолёт – один из тройки новейших на то время истребителей, которым предстояло впервые участвовать в параде. Пилотировавший его майор авиации погиб. Об этом рассказал Генке отец.