Для первого раза опытный кормчий преложил не заплывать слишком далеко от «порта приписки», а, в меру налюбовавшись вечерней жизнью реки, повернуть назад, немного не доплывая до юго-западной оконечности образовавшегося после прорытия канала Хорошевское спрямление искусственного острова, на котором находится Серебряный Бор. Но катер летел как на крыльях ( а как же иначе?!), и аппетит пришёл во время быстрой езды. Кому-то в продутую встречным ветром голову пришла идея пронестись на всех парах перед киевскими понтонёрами, раскинувшими свой бивуак на берегу озера Бездонное, которое протоком сообщается с Москвой-рекой. Впрочем, с тех пор утекло так много воды, что точное место дислокации киевского понтонного полка Геныч мог запамятовать.
Кормчий оказался заводным, амбициозным парнягой. Он не стал выкобениваться и набивать себе цену, а развил и углубил плодотворную идею, самолично вызвавшись прокатить честную компанию аж вокруг острова и при этом щегольнуть не только перед одесситами или киевлянами, а перед теми и другими.
На том и порешили.
Ставший патриотом Мурома коренной одессит Георгий Милиус, на правах зампотеха включенный в «судовую роль», тоже был не прочь блеснуть яркой трёхцветной звездой перед бывшими земляками-одесситами и их, одесситов, извечными соперниками и конкурентами – киевлянами.
– Настоящий одессит никогда не скажет «Одэсса», – в сотый, наверное, раз просвещал он сослуживцев. – Одесса, через «е», - только так, чтоб я так жил!
Муромские понтонёры дежурили у парадного во всех смыслах подъезда и не имели права обустраивать свой бережок, который должен был сохранять первозданный вид, а не бросаться в глаза бытовками и просушиваемыми солдатскими портянками членам ЦК КПСС и советского правительства, обязательно приезжающим к месту проведения парада. Киевляне же и настоящие одесситы, которые через «е», существовали в более приватной обстановке, «вдали от шума городского», поэтому в течение нескольких лет прекрасно обустроили ежегодно (ежелетне) посещаемое местечко. Киевляне, например, установили на берегу пляжные раздевалки, обрудовали мостки и вышку для ныряния, огородили бонами купалку. В отличие от муромских понтонёров они вели более цивилизованный образ бивуачной жизни – может быть, поэтому большинство женатых киевских офицеров приезжало в своё условное Тушино, располагавшееся к югу от настоящего, с жёнами и детишками. (Ныне это район Хорошёво-Мнёвники).
Было время вечернего, разжигающего аппетит перед ужином, купания. Киевский, вовсе не дикий, брег был густо усеян братским украинским народом – в основном офицерскими жёнами, их близкими родственниками обоих полов и многочисленными чадами. Вскормленные на киевских котлетах и знаменитых киевских тортах сдобные хохлушки в распираемых мощными телесами новеньких купальниках «дывылись» на проплывающий мимо их мирной гавани с подлинно лебединой грацией диковинный «карапь» – настоящий летучий голландец с российским гюйсом и опознавательными знаками. Кормчий нарочно сбавил ход: пусть «украинская диаспора» разнообразит свой «вечерний видпочинок» любованием на чудо-лодочку с идеальными обводами дюралюминиевой фигуры, будто наряженной в трёхцветный красно-бело-синий купальник (между прочим, цвета нынешнего российского флага); а он, рулевой, и счастливые муромцы, находящиеся на положении мещанина во дворянстве, на самом малом вперёд пускай вдоволь насладятся созерцанием выставленных на показ полуобнажённых женских прелестей.