Двигатель заглох именно в тот момент, когда катер оказался точнёхонько на «траверзе» деревянного пляжного сортира, любовно возведённого знающими толк в еде киевлянами.
Это был полный Перл Харбор.
Охвативший пляж и «жемчужную гавань» гомерическо-сардонический хохот отдыхающих поднял на воде уютного затона мелкую рябь.
Сидевшие в сразу сделавшимся похожим на старую дырявую галошу катере обескураженные муромцы не сговариваясь подумали, что заглохший двигатель никогда уже больше не запустится. И угадали.
Начались судорожные попытки сохранить лицо. Но два имевшихся на борту багра оказались бесполезными. Катер лёг в унизительный дрейф – наказанным Господом Богом за непомерную гордыню муромцам казалось, что они купаются голыми под насмешливыми взглядами аппетитных хохлушек. В тихой заводи течение обтекавшей остров Москвы-реки почти не ощущалось, и катерок с «подрезанными» подводными крылышками и поникшим кадиллаковым «хвостом-плавником» болтался на виду у потешающихся киевлян и киевлянок как обыкновенное дерьмо в банальной проруби.
Бестолковое орудование баграми не помогло подвести катер даже к близкому, обустроенному украинцами плацдарму, с которого их женушки намеревались яростно атаковать московские универмаги и продмаги. Пришлось вступать с киевлянами в длительные унизительные переговоры. Поскольку мегафон впопыхах забыли, кормчий орал на всю ивановскую, пытаясь втолковать приглашённому дамами на бережок туповатому дежурному офицеру, чтобы тот срочно связался с муромским понтонным полком.
Мобильников тогда не существовало в природе, а вот рации и телефоны были. Но киевляне не стали засорять эфир «воплями Видоплясова» о помощи, а спустя всего лишь какой-то несчастный битый час (специально, черти, помариновали муромских гордецов на траверзе сортира!) подогнали к лежащему в дрейфе катеру рабочую лошадку – табельный буксировочный катер, в точности такой, на котором чуть ли не до тошноты накатался Геныч во время сумбурной и плохо организованной речной операции «Шлейф».
Отлетавшийся «летучий голландец» взяли на насмешливый украинский буксир, и сдавшийся врагу крылатый «гордый Варяг» со скоростью похоронной процессии был препровождён в «порт приписки». Замутившие воды затона киевские пацаны ещё долго провожали улюлюканьем и свистом понуро, как знаменитая яхта «Беда» капитана Врунгеля, плетущуюся на мягком буксире злосчастную посудину.
Катер на подводных крыльях – не самолет: его заменили более «мгновенно», чем разбившийся неделей ранее истребитель. Ремонтировать двигатель не оправдавшего ожиданий и надежд «водного коня» не стали – следующее же утро окрасило «нежным светом» не только «стены древнего кремля», но и выехавший на берег трейлер с новеньким катером. Этот экземпляр, фактически однояйцевый брат-близнец вышедшего из строя катера, оказался на редкость живучим, так что носы одесситам и киевлянам муромцы всё-таки утерли.
* * *
Новый парк ПМП, новейший самолет, новенький катер на подводных крыльях… Не хватало только нового, свежего человека. И он не замедлил появиться в Тушино – мало кем в то время принятый всерьёз да и просто замеченный.
Незадолго до генеральной репетиции парада в расположение муромской понтонной части пожаловала в сопровождении генерала Заболоцкого блистательная Екатерина Фурцева. Министр тогдашней культуры вовсе не была новым для понтонёров и всех остальных граждан Советского Союза человеком. Политическим «свежачком» оказался представленный Фурцевой густобровый малоземелец Леонид Брежнев с популярным отчеством Ильич. Отец Геныча впервые увидел будущего председателя Президиума Верховного Совета и Генерального Секретаря ЦК КПСС, получившего шанс распоряжаться одной шестой частью мировой суши (ничего себе малоземелец!), в очень близком «прямом эфире» и даже поручкался с ним – типичный «контакт третьего рода». Всем тогда запомнилась находившаяся на вершине популярности симпатичная культуртрегерша Кэт (не радистка, а бывшая ткачиха), а с Леонидом ибн Ильичом понтонёры «поздоровкались», как с графом из бородатого анекдота – и тут же о нем забыли. А зря - Брежнев продержался у кормила власти столько долгих лет, что к концу правления превратился в Генсека второй, буде не ляпнуть, третьей свежести.