А где-то за стеклом, в наступающей зимней ночи, тёмный силуэт растворялся в темноте, зная, что игра только начинается.
Спустя ещё несколько минут, показавшихся вечностью, колокол наконец возвестил об окончании урока. Я просидела эти последние мгновения, впившись ногтями в уже изодранные ладони.
Едва последний удар смолк, я быстро, ещё не собрав вещи, натянула на свои ладони перчатки, чтобы скрыть окровавленные полосы. Пока последние ученики покидали кабинет, я делала вид, что аккуратно укладываю тетради в рюкзак, чувствуя на себе тяжёлый, пристальный взгляд.
— Мелания, подойди ко мне, пожалуйста.
Голос матушки Марии прозвучал с той самой пренебрежительной тоской, которую она приберегала для самых безнадёжных случаев. Я медленно, с опущенной головой, двинулась к её массивному учительскому столу, заваленному стопками бумаг и церковными книгами в потрёпанных переплётах.
— Покажи мне свои руки, — она облокотилась на стол, подперев голову ладонью. Её собственные руки, несмотря на возраст, были удивительно ухоженными — с тонкими пальцами и бледной, почти прозрачной кожей. В них была какая-то неестественная, отточенная грация, всегда меня смущавшая.
Сделав глубокий вдох, я сняла одну перчатку. Вид моей изуродованной кожи заставил её томно вздохнуть, но не вызвал ни удивления, ни испуга. Она взяла мою руку в свою. Её прикосновение было мягким, тёплым и до жути безразличным — словно руку осматривал не учитель, а уставший от чужих страданий медик.
Она достала из старого деревянного ящика тюбик с бесцветной мазью и стала наносить её на раны. Её движения были точными, выверенными.
— Мелания, ты же пьёшь лекарства? — её вопрос прозвучал тихо, но в нём была стальная нотка.
— Да, — незамедлительно выпалила я.
— Все? Все, что тебе прописаны? — она подняла на меня пронзительный взгляд.
— Все-все, — мой голос дрогнул.
Она помолчала, втирая мазь, которая пахла мятой и чем-то химическим.
— Мне кажется, тебе надо пообщаться с отцом Александром. Мне совсем не нравится твоё состояние.
Внутри всё сжалось в ледяной ком. Только не это. Не он. Этот мужчина с его жуткой, застывшей улыбкой, которая никогда не доходила до глаз, всегда пугал меня больше любых теней в коридоре.
Я молчала, чувствуя, как каждое слово, сорвись оно сейчас с моих губ, станет уликой против меня. Любая попытка отказаться лишь подтвердила бы их подозрения. Любое согласие ощущалось бы предательством самой себя.
Матушка Мария отпустила мою руку. Её лицо ничего не выражало.
— На сегодня всё. Иди. И не забывай о... лекарствах.
Её пауза перед словом «лекарства» была красноречивее любых упрёков. Я кивнула, натянула перчатку и почти побежала к выходу, чувствуя её взгляд у себя за спиной. Этот разговор был не заботой. Это была проверка.
Неспешно выйдя в коридор, я наконец-то почувствовала себя свободной и, забыв о строгих правилах, почти вприпрыжку бросилась к выходу из этого убогого и убитого тоской места.
Выйдя на улицу, я сделала глубокий вдох, но свежий воздух не принёс облегчения. Повернув на тропинку, что вела домой, я увидела вдали знакомый тёмный силуэт. Сердце ёкнуло. Но на этот раз он не просто стоял — он ринулся в мою сторону с нечеловеческой скоростью.
В ушах зазвенело. Звон нарастал, сливаясь с оглушительным стуком сердца... И вдруг раздался другой звон — резкий, навязчивый. Телефонный.
Я вздрогнула и очутилась на своей кровати, вся в холодному поту. Слепящий свет экрана телефона резал глаза. На нём мигала надпись: «МАМА».
Опёршись головой о прохладное изголовье кровати и поджав к себе колени, я с дрожью в пальцах ответила на звонок.
Между нами, как всегда, пронеслась краткая и леденящая беседа.
Мама: Привет, ты проснулась? Я тут хотела...
Я: (резко перебивая) Да, я здесь. Что случилось?
Мама: Ты приняла витамины?
Я: Я... я только открыла глаза. Сейчас собираюсь...
Мама: (голос стал жёстким, металлическим) Мелания! Всё должно быть по расписанию! На часах без пяти двенадцать! Немедленно иди и выпей!
Я не стала дослушивать. Пальцы сами потянулись к экрану, разрывая соединение. Ещё несколько минут я сидела на краю кровати, вглядываясь в солнечные зайчики на полу. И вдруг, как удар: сегодня же я обещала им встретиться.
И снова — не то с вызовом, не то по забывчивости — я пошла против воли матери. Словно повинуясь пружине, встроенной внутрь, я сорвалась с места и бросилась собираться.